Быть Джоном Ленноном полностью

Эта черта останется с ним на всю жизнь. Всякий раз, когда все становилось плохо, Джон залегал на дно и отрезал себя от мира, или просто ложился в постель и не вылезал из нее, пока мог. По возвращении из Гамбурга ему предстояло о многом подумать. Десять дней он слушал пластинки да ошивался в Мендипсе, а потом накупил еще пластинок и слушал их, даже не пытаясь связаться с остальными битлами и узнать, благополучно ли те вернулись. Великое гамбургское приключение закончилось ужасно. В октябре ему исполнилось двадцать; пришло время пересмотреть ценности. «Я думал: «А оно мне надо? Ночные клубы? Похабщина? Депортации? Чудики все эти шизанутые?» Я много думал об этом. Стоит ли продолжать? То был тяжелый, страшный опыт», — рассказывал он своему приятелю Эллиоту Минцу в 1976 году.

Он хотел видеть только Синтию, и отправился в центр Ливерпуля — встретиться с ней после занятий в колледже. На нем была кожаная куртка, купленная в Гамбурге, и он решил, что Синтии тоже стоит носить «кожу», а потому они пошли в универмаг C&A и выбрали, как позже напишет Синтия, «изумительное темно-коричневое пальто длиной три четверти за семнадцать фунтов. Это был мой самый первый подарок от Джона, и я умирала от желания показаться в нем на людях».

Они купили жареную курицу навынос и отправились обратно в Вултон, угостить Мими. Но встреча прошла не очень хорошо. По словам Синтии, когда Мими увидела пальто и услышала, сколько Джон за него заплатил, «ее накрыло», она заорала, что он «все деньги спустил на свою бандитскую мочалку», и швырнула в него той самой курицей. «Думаешь умаслить меня своей курицей после того, как спустил всё на это?! Убирайся!» — велела она.

Смущенный тем, как вела себя тетя перед его девушкой, Джон отвел Синтию на автобусную остановку. «Кроме этих гребаных денег и кошек ее больше ничего не волнует», — извинился он. Это было неправдой. Единственным, что на самом деле волновало Мими, был Джон.

Только под Рождество он наконец связался с другими битлами. Пол к тому времени под давлением отца пошел работать — развозил рождественскую почту и тоже задавался вопросом, стоит ли ему продолжать карьеру. Но выступление в «Касбе» у Моны Бест, где на басу играл приятель Пита, быстро прогнало все эти мысли прочь — когда Beatles увидели, какой отклик сумели вызвать. Они стали настолько лучше! И в тот вечер случилось кое-что еще. У Моны жил Нил Эспинолл, знакомый Пола по школе и друг Пита. Он в те дни готовился к экзаменам по бухучету, но был настолько потрясен игрой Beatles, что, пока Мона пыталась выискивать для группы другие заказы, стал создавать и расклеивать афиши с портретами битлов.

Но их грандиозный прорыв в родном городе случился в северной части Ливерпуля, где жили работяги, в ратуше Литерленда 27 декабря. Каждому музыканту группы там платили шесть фунтов за концерт. С той самой минуты, как они вышли на сцену и Пол, войдя в образ Литтл Ричарда, исполнил «Long Tall Sally», огромный танцзал ожил. Момент был подобран как нельзя лучше: Элвис ушел в Голливуд, Бадди Холли был мертв, Джерри Ли Льюис опозорился, вступив в брак с тринадцатилетней двоюродной сестрой, Чак Берри сидел в тюрьме. Музыкальная мода как-то размылась и ослабела — в США выступал Рики Нельсон, игравший софт-рок, а в Великобритании — Клифф Ричард с группой The Shadows. В музыкальном плане The Shadows были потрясающими, но когда выступали по телевизору, то в своих глянцевых костюмчиках, с аккуратными танцевальными шажками, выглядели просто четверкой банковских клерков.

Да, Beatles бы не принял на работу ни один в мире банк. Одна лишь громкость производимого ими звука — а они всегда будут играть ОЧЕНЬ ГРОМКО — шокировала и заставляла трепетать. В своих немецких кожаных куртках, в черных футболках, в сапогах, которыми топотали по сцене, они были высокомерны и надменны — настоящие панки своего времени. Друг Джона по колледжу, Билл Хэрри, был поражен тем, насколько они продвинулись с тех пор, как он в последний раз видел их летом.

На афишах Нила Эспинолла, развешанных снаружи, они значились как «Beatles, прямо из Гамбурга», но кроме завсегдатаев «Касбы», приехавших поддержать их в Литерленд (в числе которых, конечно, были Синтия и Дот Роун — прелестная семнадцатилетняя девушка Пола, работавшая в аптеке), никто не знал, кто они такие.

«Внезапно мы стали «вау»! — будет позже рассказывать Джон. — И имейте в виду, семьдесят процентов зала думали, что мы немецкие «вау». Они не знали, что мы из Ливерпуля. Они говорили: «Господи, у них неплохой английский, надо же!» Вот тогда мы поверили, что хороши. До Гамбурга мы думали, что все нормально, но можно и лучше. Только вернувшись в Ливерпуль, мы увидели разницу — когда все остальные вокруг играли хрень в духе Клиффа Ричарда».