На следующий день он не стерпел, пошел-таки посмотреть, как его школьный друг повезет к венцу несостоявшуюся Колькину невесту. Ворота у Шадриных распахнуты настежь, во дворе запряженная тройка, украшенная лентами, тут же толпится родня, а на улице собрались соседи. Лишь на какое-то мгновение показалась Кия и, махнув подолом алого свадебного сарафана, спряталась в повозке.
Ошеломленный Колька, без шапки, в распахнутой душегрейке, стоял, не в силах двинуться с места, будто получил обухом по голове. В глазах его стыли слезы. Ему не было так больно даже тогда, под Златоустом, когда его в лесу поймали белогвардейцы и исполосовали до полусмерти нагайками, приняв за красного лазутчика. Хмурое ноябрьское небо и промозглый ветер рвали душу так, что хотелось волком выть. Кольке вспомнились обрывки песни – своей или чужой – все равно:
Весной 1976 года Николай Яковлевич, взяв отпуск на своем предприятии, где работал после выхода на пенсию «ночным директором», отправился на родину в Новый Белокатай. Давно собирался. Погостил у родни, проведал старых знакомых, побродил по селу, которое больше чем за полвека превратилось в большой райцентр, потеснив частную застройку, надышался воздухом детства и юности. Пора бы и домой, в Первоуральск. Да еще хорошо бы тетку престарелую навестить по дороге. Он шел по улице, где когда-то жил, и пытался представить ее прежней.
– Здравствуйте, – прошелестело рядом.
– Варвара?! Ты… Вы?!
– Я, Коль, я, – не признал?
– Да нет, вот сейчас вижу, что это ты, – взволнованно произнес он, с трудом отыскивая в морщинистом лице седовласой женщины знакомые черты бойкой соседской девчонки. – Вот время-то что с нами делает! Как ты живешь-можешь?
– Да помаленьку… Как все… Правнука уже скоро жду от старшенькой внучки. Муж помер давно, дети разъехались кто куда, только младший здесь же, в Новом Белокатае. Да что это я? Пойдем-ка ко мне, хоть чаем угощу самолучшего гармониста! – рассмеялась она и вновь стала прежней Варварой…
Вспомнили детство, юность, тревожную молодость и невыносимо тяжелую военную годину. Кто из знакомых и родных репрессирован, кто погиб, а кто и сгинул неизвестно где и как. Нет ни одной семьи, которую бы беда обошла стороной. И после войны ломили, как лошади, в колхозе, да на шахтах и заводах. А теперь что ж? Пенсия, какая-никакая, огород опять же, а у кого и скотина есть… Жить можно. Было бы все у детей ладно, а нам-то уже немного надо.
– Ты дружка-то своего помнишь? Васю-то Попова? Приезжал лет пять-шесть назад брата старшего проведать. А как уехал, так вскоре Михаил-то Иванович помер. Да… А Вася с семьей в Челябинске, дом свой, хозяйство. Детей шестеро, внуки уж взрослые. Я изредка переписывалась с ними, но давно уж от них ничего нет.
– Ты адрес-то мне дашь? Тоже напишу хоть на праздник на какой, – смущенно попросил Николай Яковлевич. – Я их уж лет тридцать не видал. Как уехали из Нового Белокатая насовсем, так и след простыл.
– Конечно, дам, – лукаво улыбнулась Варвара. – Пиши, пиши, она-то, поди, рада будет…
«Ну что тут раздумывать, – уговаривал себя Николай Яковлевич, – когда еще доведется повидаться-то. Годы-то наши немалые. Заеду к ним, пожалуй, на денек и двинусь дальше к тетке».
Челябинск после войны сильно разросся. Пригородный поселок Першино, где жили Поповы, оказался зажатым между старым городом и соцгородом, построенным в сороковые годы для рабочих металлургического завода. Вот и нужная ему улица с одноэтажными типовыми «финскими» домиками вперемежку с разномастными постройками со странным для холодного Урала названием: Кавказская. Каменный белый дом с палисадником на две половины. Глухие ворота с врезанной в них калиткой, закрытой на щеколду. Николай Яковлевич нерешительно постучался. В ответ – ни звука. Внезапно калитка открылась.
– Кого вам? – сурово спросила пожилая грузная женщина в платке и галошах.
– Я вот тут по адресу… – засуетился Николай Яковлевич, – Поповых ищу… Василья Ивановича… Земляков из Нового Белокатая…
– Мы… Поповы… – выдохнула женщина, – а ты… не признаю что-то…
– Николай я, Колька-гармонист, помните меня… Кия?
– Ох, – всплеснула руками женщина, застеснявшись своего вида, – вот, в стайке убиралась… Ты в дом-то проходи, я сейчас…
Николай Яковлевич прошел через сени, разделявшие застекленную веранду, в дом. Справа кухня с печкой, слева прихожая, прямо – проходная комнатка с маленькой боковушкой без окон, дальше «зал» со смежной бывшей «девичьей».
– Где ж дружок-то мой Вася? Как он – жив, здоров?
