Со скованной улыбкой принимаю бокал и залпом осушаю.
Стало ли мне легче?
Нет.
Но я сумела отвлечься перед взлетом на обжигающее ощущение в желудке.
Мы прилетаем к вечеру.
Пока одно, другое уже семь — после прерывистого сна в машине и самолете мне так хреново, что я ничего не соображаю, а коньяк меня добил.
Ян выходит из самолета как ни в чем не бывало. Раненую руку прячет в кармане брюк. Нас встречает штатный водитель. Скорее всего, кроме тех, кто был с нами, никто не знает, где он был и что делал. Никто не заметит, что что-то не так. Соврет, что с бывшей женой кувыркался где-нибудь на островах.
— Едем ко мне, — заявляет он, сажая меня в машину.
Сначала хочу возразить, а потом думаю: и куда мне? На съемную квартиру, откуда похитят? В гостиницу? Сейчас самое безопасное для меня место в городе — дом-тюрьма, откуда не выйти, пока Горский не разрешит.
Я не была здесь так долго и оставила такие плохие воспоминания, что уже в холле они обрушивается, как лавина. Не думала, что вернусь… Помню черное отчаяние, которое носила вместе с ребенком… Эти чувства дом впитал.
Ян, не обращая внимания, как дико озираюсь в холле, идет к лестнице на второй этаж.
— Будь как дома, — бросает, на ходу расстегивая пиджак, он всегда был черствым.
Поднимаюсь следом.
Кажется, научилась по спине читать: он устал. Я тоже. Опасность миновала. Просыпаются простые человеческие желания: поесть, принять душ, выспаться.
— У тебя найдется халат?
— Понятия не имею.
— А где горничная?
— Я уволил прислугу после похищения Златы. Лишние глаза и уши ни к чему.
— Только не говори, что сам меняешь простыни и готовишь завтрак, — пытаюсь сострить, но не получается, слишком устала. — Хотя бы, где искать одежду, можешь показать направление?
— Можешь взять мои вещи.
— Где гардеробная?
— Там же, где была.
Мы жили в разных спальнях, но вспоминать о том времени не хочется. От меня он съехал на другой этаж. Иду за Яном, к счастью, в спальню он и направляется. К интерьеру руку приложила Злата: пыталась стереть мрачные черты остановки. Но они остались — в высоких окнах за тяжелыми шторами и в темных стенах.
— Возьми, что нужно, — Ян кивает на дверь гардеробной, бросает на кровать пиджак, словно кто-то его уберет, и начинает расстегивать сорочку.
Чтобы не пялиться на голый торс, лезу за вещами. Стеллажи наполовину пусты. Пока смотрю на голые полки, Ян сообщает:
— Я выбросил вещи Златы после смерти.
Что еще ожидать.
Он и на похоронах не был. Или они еще не прошли?
Беру темно-серый халат. Белья нет. Вообще ничего нет, кроме его однотонных вещей: белых и черных сорочек, костюмов, халатов. Злата пыталась внести яркие акценты, но и они скоро исчезнут, как мусор с пляжа после утренней волны.
— Я в душ, — сообщаю я.
Ванных в доме много, так что не столкнемся.
Включаю воду погорячее и пока разогревается кабина, смотрю на себя в зеркало. Среди парфюмированных ароматов заметно, что от меня пахнет не очень: землей, дорогой и лесом. Кажется, даже запах масла Богдана еще здесь… Попытки привести себя в порядок в самолете не помогли, нужен полноценный душ.
Лезу под воду, закусив губу от боли и наслаждения. На коленях, локтях остались порезы после марш-броска по траве. Мышцы ноют. С удовольствием мою волосы, наношу бальзам — все мужских серий, но все равно приятно пахнет. Ян не любит резких запахов. Ополаскиваю голову, поворачиваюсь и застываю, заметив, что не одна.
Протираю запотевшее стекло.
— Ты что здесь делаешь?
Ян неторопливо вешает на крючок халат и кладет на раковину полотенце.
— Я не смогу принять душ с травмой. Мне потребуется помощь.
Бросаю взгляд на забинтованную руку.
— А подождать ты не мог?
— А в чем дело? — он приближается к кабине, бесстыже глядя в глаза. — Мы спали, Олененок. У нас все уже было. Тебе нечего скрывать.
Тихо втягиваю воздух сквозь зубы. Как от боли. Он, конечно, не то имел в виду… Но «тебе нечего скрывать» всегда напоминало и будет напоминать о видео. Интересно, эта обида и боль когда-нибудь утихнут? Или они навсегда?
Рубашку Ян снял и теперь расстегивает брюки. Ну, прекрасно! Не глядя на него, выскакиваю из распаренной кабины и заворачиваюсь в полотенце. Голой с ним мыться не буду!
Не реагируя на мой смущенный вид, Ян избавляется от остатков одежды и шагает в душевую кабину.
— Тебе нельзя мочить руку, — предупреждаю я, когда он начинает разматывать побуревший бинт. Сглатываю и отвожу глаза. — Тебе нужен врач.
— Знаю. Но сначала душ.
— Ну и дурак.
— Ты поможешь или нет? — он смотрит в глаза своим холодным взглядом.
Ноль флирта. Ноль интереса. Ноль смущения.
Рептилий не трогает нагота.
— Конечно, — со вздохом лезу обратно, но не сняв полотенце. Он вроде как из-за меня пальца лишился, ну, или по своей глупости. — Я помогу.
На руку стараюсь не смотреть. Затыкаю полотенце подмышкой, чтобы само держалось и берусь за губку.
— Только не поворачивайся, — прошу, размазывая по спине Яна пену.
По волосам и спине течет вода, но руку он старается не мочить. Не захотел в таком виде ехать к врачу. Ян Горский всегда должен быть в порядке и нормально выглядеть, даже если у него из спины торчит топор.