Хочется иногда оказаться в шестидесятых и открыть тому времени нынешние способности. А еще самому проникнуться тем временем, извлечь из него все соки, стать тем самым единственным, кто готов бороться против пяти или может быть четырех. Это навязывается в сознании, заставляя вписывать вымышленные ощущения путешествия в прошлое, в каждую строчку повествования. После повествования начинаешь рассуждать, и первое что приходит в голову – это велосипед.
Замечательный вид транспорта, который нравится всем любителям спорта, прохлады и чувства умеренной скорости. Все, конечно, хотят велосипед поновее, но свежесть производства все равно оставляет структуру привычной. Все хотят велосипед, но никто не хочет им быть. Ни один ребенок не пишет письмо деду морозу с просьбой переконструировать его горный велосипед, хотя, казалось бы, воображение в такой период жизни находится чуть ли ни на самой верхушке. И ты не хочешь. Но вот у тебя появилась вместо позвоночника алюминиевая рама. Вслед за ней появились колеса, и ты качаешься вместе с ними.
И рулишь не сам собой. Твою судьбу в руки давно взял ребенок, который любит все бросать и не любить за всем ухаживать. Он глупый, но есть надежда, что, когда в его жизнь хлынет хоть капелька вменяемости, он очнется ото сна. Станет той самой Белоснежкой, что когда-то видел в диснеевском мультике. Зарыдает и спросит; «Могу ли я все исправить?». И я прошепчу; «Да». Суть Штайнера – быть надеждой для ныне бесполезных. Сделать ее реальной. Реальность нужна, и к ней призывают миллионы. Каждый к своей, но одинаковой. Именно поэтому все речи кажутся клишированными, земными. Иттен даже завещал о трех основных цветах, а все остальное простое дополнение к игре и создание микроиндивидуального погружения в чёрно-белый формат аддитивности и субтрактивности.
Все это уже норма и вполне реально к ней привыкнуть, но привычки – это зло. Даже те, которые называются хорошими. Не будет чувств, если отсутствует мысль о любви, а присутствует механическое удовлетворение своих потребностей. Чертовщина какая-то. Есть привычка говорить, что «я привык». Язык вообще любит шалить, говоря вещи обратные мозгу. А потом долго оправдываться. Впрочем, как обычно.
Сама возможность стать идолом у нового поколения вычесывает из себя комки вторичности, назойливости, бесповоротной туманности возле основных светочей сознания. Злокачественная опухоль растет, и даже Штайнеру достался приличный кусочек этого картинного свойства.
Рэприза
Труба навек,
Трудов создатель – узбек
Краткое стихотворение, получившее локальное (а каким оно еще могло быть?) название – Рэприза. Поначалу казалось, что это кризис после затишья, однако вскоре стало понятно, что краткость, и правда, сестра таланта. Или все-таки больше везения, а не таланта?
Фантасмагория
Где-то бежит усталая лошадь,
Услышав грохот мотоцикла,
Ее копыт обширная площадь
Наощупь ищет конец цикла жизни.
И с каждым годом подкова синеет,
Охотник знает, что рядом фазан,
Но лучше горы лизать в Адыгее,
Чем по асфальту бить, как в барабан.
Лиловый глаз выпал из песни Боярского.
Он катится, блуждает камнем, мочится по углам.
Семейка Джонсов потеряла ребенка июльского,
Ему было двадцать семь, как всем нам.
Меллотрон подавился в предавнем,
А ОНА провалилась в грозу.
Остается лишь лечь на диване, да сказать:
" Я прожилками в прозу пройду».
Путь оказался совсем уж близким. Буквально пару шагов, а потом несколько прыжков по обшарпанным ступенькам и вот он бар – «Барбарбар». Возвышение, ведущее к пропасти, к низшему сословию и даже к еретикам.
***Перемещение в «Барбарбар»***
Войдя в помещение, троица героев, считая собаку, окунулась в мир разврата и похоти. Все мы прекрасно знаем, что врага лучше всего знать в лицо и держать поближе, именно поэтому финансирование «Барбарбара» принадлежало ЦРУ. В этом заведении вся Меркуриальная варна неприкасаемых могла делать все что угодно. Здесь была не только судная ночь, но и судное утро, судный день и судный вечер. Тут даже говорили вместо доброго здравия судного здравия. Люди здесь в общем то и не отличались от более порядочных граждан. Многие из них даже были прилично одеты, однако одна вещь их все-таки очень сильно отличала от остальных. Они были все в земле, а когда случайно срабатывала пожарная сигнализация, и из потолка начинали литься струйки вод, эта самая земля превращалась в самую настоящую животную грязь. Но вот что-что, а ванные комнаты тут были чистые. Туда просто никто не ходил, ведь очистить мог только прах Картонова и стыд. Как же этим ваннам одиноко. Никто к ним не прикоснется и не поласкает нежно за белоснежную эмаль. Даже самый чёрствый и заскорлупевший от скверны и смрада нечестивец сделает ванную счастливой. Она встретит со всеми почестями. Задумался…
