—
— Точно, демон! Вот я и предполагаю, Ваше высокородие, что Сомов написал «ЧЕРТ», просто вторую букву перевернул.
— А зачем перевернул?
— Поди, догадайся, — пожал плечами Волгин, — что за муть в башке у сумасшедшего.
Начальник задумался. А если все, и вправду, объясняется чрезвычайно просто? Безумец не в ладах с чистописанием, буква перевернута. Сомов боялся чертей, сам себя довел до горячки, разделся и бросился под экипаж. Как ни прискорбно, но факты доказывают… Да, именно так и нужно доложить министру.
А Горемыкин спросит, почесывая пышные усы: «Кто же тогда усадил труп обратно в коляску? Зачем бы это стали делать случайные ездоки, к которым Сомов кинулся под колеса? Они же ни в чем не повинны. Кликнули бы городового или просто уехали подальше от места гибели. Что‑то у вас не сходится!» И начнет жонглировать всевозможными оскорблениями, а потом уж и погоны полетят.
Нет, надо разобраться в этом хитросплетении. Куманцов прочел заметку в нижнем углу газетной страницы.
С каждой отброшенной буквой таяли надежды статского советника.
— А мне кажется, Сомов осознанно написал букву З и это означает «заговор», — робко сказал Лаптев. — Он ведь обычно бредил о тайных обществах, шифровках и прочей подобной чепухе.
Статский советник развернулся на каблуках, чтобы одернуть его. Это инстинктивное желание знакомо каждому — когда поблизости кто‑то мямлит, весь твой организм зудит, взрывается жгучими искрами и настойчиво требует оборвать размазню, и если чины и должность дозволяют, то ты сделаешь это непременно. Но во время выполнения маневра, начальник на долю секунды задумался над словами следователя и успел оценить их по достоинству прежде, чем послал к чертовой бабушке.
— Светлая мысль! — воскликнул он. — Что же тебя раньше не осенило?! Давайте попробуем разгадать, что зашифровал в этих буквах безумный старик.
— Пробовали уже, — Волгин окунул перо в чернильницу и рисовал на гербовой бумаге рожицы, — да только ничуть в том не преуспели.
— Давайте еще попробуем. Одна голова — хорошо, а три… — Куманцов брезгливо покосился на особиста и поправился, — а две лучше. Заговор… Заговорщики… Льва на мосту, по версии газетчиков, раскрасили под финский флаг. Чухонские[4], стало быть, заговорщики! А? А? Получается. Но что они сделали? Что это за «Р. Т.»? Расстреляли телеграфиста. Разворовали трюмы. Роют туннель…
— Разбили тарелку, — шутка пьяницы утонула в гневном окрике главы уголовного сыска. — А ты что молчишь, Лапоть? Вали кулем, потом разберем.
— Регулируют температуру, — высказал предположение следователь.
— Чего? — опешил Волгин.
Куманцов удивился еще сильнее:
— Чего‑чего?
Лаптев на всякий случай снова встал по стойке смирно.
— Не судите строго, я же пытаюсь думать как сумасшедший.
— Оно и видно! — чиновник по особым поручениям повертел пальцем у виска. — Уже и бредить начал.
— Я все объясню, только не перебивайте. Сомова иссушала болезненная подозрительность. Он предвидел подлость мирового масштаба, которая уничтожит Петербург, и следом за ним всю империю. Своими искривленными мозгами этот безумец вполне мог домыслить, что таинственные враги из Финляндского княжества жгут тысячи костров в северных урочищах. Нарочно хотят растопить льды, чтобы Балтийское море переполнилось от избытка воды и затопило Петербург…
