— Проходите, тетя Калыйкан! Садитесь, — сказал Темирболот, указывая забинтованной рукой на стул у кровати.
Калыйкан продолжала стоять на месте. Вдруг слезы потоком полились из глаз, ружье с грохотом упало на деревянный пол…
На шум из кухни выбежала испуганная Айкан. Увидев Калыйкан и валявшееся на полу ружье, она растерялась. Удивленно глядя на неожиданную гостью, Айкан схватилась руками за грудь и тихо, едва слышно проговорила: «Калыйкан?» Так и не понимая, что происходит, опасливо попятилась.
— Что случилось, тетя Калыйкан? Вот никогда не знал, что вы такая плаксивая… Да подойдите же ближе, садитесь, — Темирболот еще раз указал на стул.
Но Калыйкан не двигалась с места. Слезы продолжали течь, она, сама того не замечая, нервно вздрагивала.
— Калыйкан, что стряслось? — наконец снова заговорила Айкан, по-прежнему испуганная.
Наступила настороженная тишина.
Калыйкан, наконец, заговорила:
— Айкан! Я теперь только поняла, что человек должен по-человечески относиться к другим. Поняла, что такой бесстыжей бабе, как я, не место среди людей, да и собаки меня к себе не примут… Поняла я все слишком поздно, ведь мне уже сорок лет! Если бы меня не исключили из колхоза, не сгорел бы мой дом и сын твой, семнадцатилетний Темирболот, не полез бы из-за моих ребят в огонь, если бы меня не приютила старушка Баалы, так, видимо, до самой смерти я осталась бы дурой… Как я жила? С пятнадцати лет пью водку, приехала к вам в аил — еще больше стала пить. Сквернословила, ругала тех, кто не подносил мне выпивки. Под хмельком делала все, что взбредет в голову, — ни старших, ни младших не совестилась. Эх, провалиться мне сквозь землю! Чего повторять всем известное?
О Айкан, я от всех скрываю, кто настоящий отец Белека… Думы о моем милом, убитом фашистами, не дают мне покоя. Я готова пить не только водку, даже принять яд. — Рыдания мешали Калыйкан продолжать.
— Не надо плакать, Калыйкан, — подойдя к ней, сказала Айкан. — Это хорошо, что ты поняла, как неправильно жила раньше… — Айкан запнулась, не зная, что еще прибавить, но Калыйкан и не дала ей продолжать.
— Старушка Баалы, — сквозь слезы выкрикивала Калыйкан, — сказала мне; «Ты была самая бессовестная, самая подлая. Клеветала на всех, разводила сплетни. Я хотела раньше, чтобы следы твои на земле стерлись, а сама ты погибла на костре! Ты очень опозорилась перед людьми… Все тебя ненавидели… Но мне жаль твоих детей… Чем они виноваты? Они остались без крова — не пропадать же им?! Идите все ко мне жить… Только из-за детей пускаю тебя в дом». И старушка Баалы дала мне одеяло, кошму. Ты тоже дала одеяло, матрац и подушку. Если бы ты была на моем месте, а я на твоем, я бы не стала сочувствовать. Никогда… Наоборот, принялась бы злорадствовать. Кричала бы: «Ха-ха, люди, смотрите вон на ту, проклятую! Посмотрите на Айкан». — У Калыйкан перехватило дыхание. Она помолчала, вытерла слезы. — Да, да я сделала бы так. Теперь не могу на людей смотреть! Уже второй день, как встречу на улице кого угодно — взрослого, ребенка, стараюсь забежать во двор. Хорошо бы уехать куда-нибудь далеко, где никто меня не знает. Но куда двинешься зимой? Хочу руки на себя наложить, да ребят жалко… И для того чтобы спасти их, моих ребят, вот он, Темирболот, жизнью жертвовал, страдает сейчас… — Калыйкан с громким воплем повалилась вниз лицом на пол.
Дверь тихонько приоткрылась, и, осторожно ступая, как кошка, выслеживающая мышь, в комнату вошел Белек. Темирболот крепко спал. Очень довольный, что получается, как было задумано, Белек распрямил спину, глубоко вздохнул и сдвинул на затылок ушанку. Левым ухом повернулся к окну на улицу, прислушиваясь, не следят ли за ним. Убедившись, что все спокойно, Белек стал тихонько прикрывать дверь, но она скрипнула, и Темирболот проснулся.
— Белек? Иди, иди сюда!
— Эх, разбудил я тебя! — виновато сказал Белек, смущенно улыбаясь.
— Ничего. За сон у меня только пятерки, — стараясь сдержать улыбку, проговорил Темирболот. — Проходи, садись рядом.
Белек неловко положил свой портфель на полку с книгами и сел на стул у кровати Темирболота.
— Как твои болячки, заживают? — спросил он.
— На лице — хорошо. Денька через два и на руках заживут.
— И все обойдется? Не будет такого? — растерянно бормотал Белек.
— Не понял тебя, Белек. О чем ты?
— Мы с матерью все время думаем о тебе. Нам хочется, чтобы шрамов на лице не осталось и чтобы руки совсем были целы. А я краем уха слышал, что, мол, у Темирболота лицо останется в рубцах, а вместо рук… — Белек замялся.
— Не повторяй глупостей, — рассердился Темирболот, — не верь всякой болтовне…
Хорошо, Темиш! Все понял… А то я смотреть тебе в лицо без стыда не могу.
— Опять о старом? Я все забыл. Мы с тобой навсегда друзья, близкие. В тот день, помнишь, мы обо всем уговорились…
— Да я сейчас не о том… Я о себе…
— Я тебя опять понять не могу…
— Я всегда себя выше тебя ставил. А теперь подумал и решил, что у меня ума меньше, чем у курицы.
— Ну, опять ты за старое.
— Правда, Темиш. Было бы по-другому, я бы не растерялся, разбил бы окно, как ты, вынес бы братишку. И тогда ты не болел бы…