Чабанка полностью

– А я с комбатом дельце одно замутить хочу, – загадочно ответил Эдик.

– Да.., непростые вы пацаны. Не борзейте только и всё у вас получится.

Он убежал, а мы пошли в спальник. В углу незло били Балясного, с десяток незнакомых салабонов заправляли койки на нижнем ярусе – значит не свои.

– Давай свалим на улицу, а то припашут ненароком на уборку, – предложил Луговой.

Мы вышли из казармы и повалились с Эдиком в густую высокую, давно не стриженную траву позади курилки, почти под кустами, что росли вдоль аллеи. Легли, закурили.

– Чё за дело с комбатом, если не секрет?

– Для тебя не секрет. Мастерскую швейную надо тут открыть, так я себе маркую.

– Чего, чего?!

– Я, видишь ли, брат, как в анекдоте: «а после работы я ещё немножко шью». На Подоле у меня три мастерских было когда-то. Эх, времечко! О цеховиках слыхал?

– Знал я одного, известная личность, у него и погоняла была путёвая – Закройщик, Вова Закройщик, по коже он выступал, знатно шил, пальто заворачивал, что тебе в гестапо.

– А он не с Ветряных Гор⁴⁵ случаем?

– Да, – обрадовался я, – я у него был раз дома, ничего хавыра⁴⁶, чековая упаковка⁴⁷. Вова меня мясо по-грузински научил там жарить. Менты подгребли его под белы рученьки полгода назад – нетрудовые доходы.

– Я его знаю, его на кичу закинули, когда я только откинулся. Два роки, как с куста. А ты где чалился?

– Бог миловал.

– Не зарекайся.

– Знаю.

– А слова где так правильно складывать научился? Практически путёвая феня⁴⁸.

– Так с Соцгорода же я.

– Парни и я к вам, – рядом с нами в траву повалился длинный тощий Алик Блувштейн, я его знал, он был из моей «двадцатки», я познакомил его с Эдиком.

– Блу-увште-ейн, – медленно протянул Эдик, глядя в небо, – ты чё голубой?

– Сам ты голубой!!! – оскалился Алик.

– Э, парни, тихо! – попытался я сбить начало ссоры, – Ты чего это, Эдик?

– Так судите сами, «Блу-в-штейн» – раздельно и четко произнес он – «Блу» – голубой, а «штейн» – как бы камень, получается «Голубой-в-камень».

– Гы-гы, – даже Алик рассмеялся.

– Ой-ой-ой! Заебаль! – рядом с нами, лежащими, сел в траву четвертый салабон. Большие круглые темные глаза, мохнатые длинные черные ресницы, Средняя Азия.

– А ты откуда такой, чернявый? – спрашивает Эдик новенького.

– Таджикистан.

– Чё, с гор за водой спустился, тебя и загребли?

– Нэт, я живу гор нэт. Я город живу. Стюдент.

– И где же ты учишься, стюдент?

– На фи-ле-ли-гический, – это слово давалось ему с огромным трудом.

– А какой язык? – спрашиваю я.

– Рюський.

– Какой, какой? – давлюсь смехом, впервые встретив такого филолога русского языка.

– Рюський, – грустно вздохнул чернявый, покачивая головой из стороны в сторону, – Я не хотель. Я хотель мидициньський. Денег не хватиль. Папа сказаль – дорага мидицинский. И меня поступиль на фи-ле-ли-гический.

– То есть тебя поступили, – мы катались от хохота.

– Да, я не хотель, – скромно потупил взор мохнатоглазый.

– Вы чё, салабоны, охуели?! Я за вас пиздячить буду? А ну, на взлетку все! – наш смех услышал, вышедший перекурить, дежурный по роте.

– Спалил таки, филолог хренов, – прошипел Эдик.

Мы поднялись и потянулись в роту. Последний в дверях получил от дежурного сапогом ускорение и втолкнул нас в коридор. Последним был Блувштейн.

Корнюша в роте сегодня не было. После развода я поплелся на продсклад. Сначала мы вместе выдали продукты для столовой, а затем Шиян поручил мне поработать в подвале, надо было лопатой просто перебросить оставшуюся картошку с одного отсека в другой. В этом, казалось бы, бессмысленном занятии на самом деле смысл был: картошка сильно гнила и таким перебрасыванием ее можно было слегка подсушить. Сам Шиян уехал на хлебовозке в Одессу. С задачей я справился за часа полтора, картошки оставалось в части немного. Делать было больше нечего, я поднялся наверх, нигде никого не было, я нашел на полках обрывок книги без начала и конца и принялся читать.

– Э, военный, где Шиян? – вошел незнакомый прапорщик.

– Уехал за хлебом.

– Ладно, быстро мухой, дай пару консерв, там… «бычки в томате», тушенку.

Я не знал, кто он, но он был прапорщик, поэтому, зная уже, где и что лежит, я ему дал две банки консервов. Ушел.

– Э, ты, меня Аслан послал, дай две банки консервов, – в двери стоял неряшливый заморыш в грязном хэбэ и туго затянутом ремне. Аслана я знал.

– Бери.

– Э, брат… – через десять минут следующий проситель. Дверь я закрыть не мог, так как запиралась она на внешний висячий замок. Но с внутренней части была еще и решетка, которая тоже запиралась на висячий замок. Чтобы закрыть эту решетку, я просунул руки сквозь прутья и защелкнул замок снаружи. Теперь было такое впечатление, что на складе кто-то есть, но отлучился ненадолго, так как дверь открыта, но решетка закрыта. Я нашел место, которое не было видно от двери. Книга была неинтересной, я скоро заснул.

– Гена! Ты где? – разбудил меня голос Шияна.

Затем мы сидели вместе, пили чай и разговаривали. Я расспрашивал его о нашей части в подробностях. Вот, что удалось узнать: