— Это правда, но и моложе молодых нет никого, так что вашему призыву еще ебошить до третьих морозов, мы ж не погранцы[64].
Перед ужином в роту зашел прапорщик Байков, фура на затылке, сам в дровах.
— Дежурный, роту в Ленкомнату, на! Бегом!
Собрались все, кто мог, в Ленкомнате.
— Что, жизнь попёрла, военные? Старослужащие, на, к вам обращаюсь. Деды хреновы.
— Дембеля, товарищ прапорщик.
— Ага, хуеля, бля. Приказ, гришь, вышел, на? — осоловело обвел нас взглядом и неожиданно добавил, — Песню будем учить. На.
— Че-его?
— Я тебе, блядь, дам «чего». Песню, на. Классную!
Прямоугольная рожа Байкова расплылась в блаженной улыбке.
— Не, серьёзно, мужики. Классная песня, на. Строевая! «Взвейтесь, соколы, орлами» называется. Слышал кто-нибудь?
— Не-а.
— Учить будем.
И он запел. Прямо надо заметить — не Карузо, но слух у него был. Целых два часа мы учили песню. И в Ленкомнате, и сидя, и стоя, и на ходу на плацу. Пока прапор не устал. Тогда мы пошли на ужин.
А после отбоя вся казарма гудела. В спальном отделении Блувштейн принимал в дембеля Аргира. С идиотской миной на лице Аргир лежал на койке задом к верху и томно стонал. На его заднице лежала подушка, через которую Алик Блувштейн с остервенением хлестал дедушку белой ниткой. Тут и там принимали в молодые, оттуда кричали не шуточно. В нашей каптерке появился огромный чан красного вина, со столовки принесли кружки, немного хлеба и консервы. Нас с Войновским никто и не думал выгонять, на правах хозяев каптерки мы пили вместе со всеми, вот только, что мы пили, разобрать я не мог, в напитке градуса не было, а вкус был как у плохого домашнего вина.
— Парни, а что мы пьем?
— Бромбус!
— Чего?
— Эх, сразу видно, что салабон. Это великий одесский напиток!
— Коктейль какой-то что-ли?
— Угадал. Короче, это домашнее сильно разбавленное вино, которое настаивают то ли на карбиде, суки, то ли на курином помёте.
— Зачем?!
— Забирает плотно!
— Так оно же не крепкое.
— Не крепкое. Норма — чайник на человека, и уноси.
— Ага, точняк, сколько я его тут вылакал, пьешь, что тебе тот компот, трезвый как стекло, а чайник выпил и тебя мешком с говном по голове, раз! Всё, завтра увидимся.
— И где его берут?
— В Красном доме.
— Где это?
— С части на трассу и направо, дорога уходит вниз и там слева стоит коммуна, одинокий старый длинный дом под красной черепичной покосившейся крышей. Там любого спроси — продаст, все бромбус калапуцают.
— Но голова от него болит… мама милая!
Выпили много, братались, появилась гитара, пели, пытались драться, уважали друг друга, мы с Войновским мирили других, после очередной кружки меня не стало.
Вот я уже опять молодой?
Работа была разнообразной. Бригада — классной! Бригадир стал нам доверять — кралось всё. Тонна цемента — пятьдесят рублей. С водилой договорились, три тонны в машину забросили и на ближайшие дачи по Николаевской трассе, но так, чтобы проселками, минуя КПП на выезде из Одессы. Алик всегда брал для торговли меня и пятьдесят процентов. В бригаде появились общие деньги. Обедали ужасом с нашей солдатской столовки только в самые плохие дни, когда были на мели. Нас уже знали в столовых на всех ближайших заводах. Стали регулярно мыться в заводских душевых, ближе всего было на ЗЖБИ, а лучше всего на Центролите, там в цехе главного энергетика мы нашли даже циркуляционный душ с сумасшедшим давлением. Устоять внутри можно было только в позе футболиста, стоящего в «стенке». Плотные струи, казалось, пробивали кожу, только Баранов умудрялся стоять, подняв руки, и не в ритм диких струй томно покачивал задницей с криком «Я кончаю, пацаны!».
А по дороге на работу мы просили дядю Яшу остановиться на поселке, покупали продукты, курево, звонили с почты домой, там же получали свои письма «до востребования», минуя военную цензуру, отправляли свои. Мы дышали свободой!
