Уже ближе к концу декабря завел Войновский в каптерку незнакомого мне салабона. Я сидел за столом, книжку читал, курил. Парень зашел с тряпкой в руках, очевидно, Серега припахал того пол помыть. Только парень показался мне больно стрёмным для таких работ — рост всего около 185–188, но килограмм так за 100, и каких килограмм! Кровь с молоком. Широкие покатые плечи, живота нет, руки не рельефные, но очень толстые, какие бывают у крупных немолодых женщин. Разбитые фаланги пальцев, поломанные уши и вогнутый нос дополняли картинку — Серега нашел боксера.
— Ген, ты посмотри, какого пацанчика я привел!
— Ну и…? К чему это ты?
Тот елозил тряпкой по полу, смотрел с ухмылкой на нас снизу. Понятно, не боялся.
— Давай его к нам в бригаду заберем. А?
— Ты, Войновский, с дуба упал?! С какого бодуна мы его к себе в бригаду брать будем?
— Он классный парень! Тяж в боксе, я с ним тренироваться буду.
— Ты посмотри, как он тряпкой елозит, он же только вид делает, что работает, он и на вагоне будет так же, а ты за себя и за него пиздячить будешь!
— Чего там? Я работать могу, — гнусавым голосом, что не удивительно для такого переломанного носа, затрубил парень, — чай, не полы мыть, — но тряпкой задвигал быстрее.
— Ты кто? Обзовись. Откуда?
— Васькин я, Юра. Из Запорожья.
— У нас никого нет больше из Запорожья. Как ты к нам попал? Почему я тебя не видел раньше? Карантины уже все давно закончились.
— А я после присяги сразу на больничку попал.
— Болезненный, что ли?
— Ага.
— Ну и на хуя нам такой болезненный трудяга? Это я, Серый, тебя спрашиваю.
— Ага, послушай ты его. Болезненный! Васькин, ты скажи бригадиру, чего в госпиталь попал.
— Так триппер у меня был, — он перестал мыть пол, встал во весь рост, стоит, ухмыляется.
— Чё, любимая на прощание наградила — носи, мол, на здоровье, не забывай?
— Не-а. Это я в поезде, когда сюда ехал, от проводницы подхватил, курва. Только к концу карантина закапал.
— Ну и как? Залечили, коновалы?
— Говорят, вылечили.
— А как к нам попал? В четвертую? Специалист?
— Не-а. Меня ваш комроты забрал.
— А ты ему на хуя?
— Так я ту проводницу сначала сам пёр, а потом старлею передал. А он уже ее, или она его…ну… до утра, бухой он был.
— …!!!??? Так что, и он залетел?!!
Войновский только хихикает, видно, историю эту уже знает.
— Ну, да.
— Ты, что его шантажировал, можно сказать, практически, брата по крови своего шантажировал?
— Не-а. Он сам предложил к себе забрать, под контроль, значит.
— Ладно, иди гуляй, я подумаю.
Отряхнул руки и, оставив тряпку валяться на полу, уплыл из каптерки.
— Генка, если такой Васькин будет у нас, на УПТК никто рта не раскроет.
— Серега, ну ты нашел довод! Кто тебя трогает? Что не видишь, это же шланг, шланг гофрированный.
— Будет он работать. Отвечаю!
— Ага, жопой своей ответишь! Отстань. Сказал — подумаю.
А уже в самом конце декабря нас бросили на продажу елок. Конечно, к самому акту обмена дефицита на денежные знаки нас не подпускали. Наша задача состояла в ношении елок с одного места на другое. Была раньше на самом углу перекрестка, что напротив, через дорогу от главных ворот в «Молодую Гвардию», открытая танцплощадка — бетонный круг огороженный забором из металлических труб. Перед Новым годом туда привозили пахнущий лесом непременный праздничный реквизит в виде совершенно разного качества сосенок и елей: от просто лысых палок в смоле и с небольшим количеством иголок на двух-трех ветках, до пышных красавиц, могущих украсить собой зал райкома хоть комсомола, хоть, не побоюсь этого слова, партии. Так как цена устанавливалась в зависимости от высоты дерева, то для продавцов это был просто Клондайк. Я так думаю, если бы этим всем управлял один человек, то в остальные дни года он мог уже бы и не работать. Разгружать грузовики, переносить, сортировать, выбирать, подносить покупателям и снова сортировать поручалось нам. Кто и кому за это платил в части не знаю, нам, по крайней мере, никто и ничего. А нам и не надо. Мы, типа короче, гордые!
Будни это или дни воскресные с утра под воротами за оградой собиралась толпа покупателей, внутрь танцплощадки никого из покупателей не впускали. Толпа гудела, толкалась, пыталась организоваться, но это получалось слабо — сорт продаваемого товара не позволял. Над толпой стоял крик:
— Мне вон ту!
— Какую?
— Вон ту!
— Че я тебе телепат? Че ты пальцем тычешь — их же там сотни.
— Вот эту.
— Бери. Три пятьдесят.
— Э, да она хреновая с одного бока!
— К стенке повернешь, — продавец уже поворачивается к следующему. — Тебе какую?
Первый не успел выбраться из толпы, второй рассматривает, предлагаемую ему палку, третий добрался до удачной точки обзора и старается с расстояния в несколько десятков метров выбрать в лесу свою, единственную. Это очередь наивных, их больше.
А в это время на другой стороне танцплощадки тянутся сквозь трубы жаждущие руки, в воздухе гул из шепота:
— Слышь, солдатик, подкати елку классную, червонец не пожалею.
— Сынок, у меня сын в армии, помоги, мне бы сосенку невысокую, но попышнее. Вот возьми.
Рука тянет измятую синюю бумажку — пятерочка.
