Она подскочила, бросилась к его ногам и обняла колени. Он поднял руки, провел ладонями по запрокинутому к нему лицу. Пальцы его дрожали.
– А почему вы перестали… любить меня?
– Пейдж… Видит бог, мне не хотелось бы быть на двадцать лет моложе, но… но еще больше мне невыносимо, что вы моложе на двадцать лет.
– О, но я совсем не хочу, чтобы вы были на двадцать лет моложе! – воскликнула она.
Ее щеки вспыхнули.
– Я люблю вас! Я пыталась вас возненавидеть, но…
– Ненавидьте меня, да. Это лучшее, что вы можете сделать для себя. Для нас, – добавил он тише.
– Я люблю вас! Я вас люблю, сколько бы нам ни было лет, Эддисон. И я знаю, слышите, знаю, что вы тоже меня любите. Посмейте сказать, что нет.
– Маленькая нахалка.
– Допустим. Я даже имею самонадеянность думать, что вы жалеете, что однажды оттолкнули меня.
– Что вы об этом знаете, прелестная хвастунья?
– Вы ласкаете меня, и ваши пальцы дрожат. И ваше сердце бьется сейчас так же сильно, как и мое. Ваш сарказм не может этого скрыть.
Повисло молчание, такое глубокое, что, казалось, комната пуста.
– Скарлетт О’Хара было семнадцать лет, а Ретту Батлеру тридцать пять, – прошептала она, смеясь сквозь слезы.
Английские часы вдруг начали бить. Она не стала считать удары, слишком хорошо угадывая на себе взгляд их больших строгих глаз.
– Ваша встреча, Пейдж.
– Я… остаюсь.
Он всмотрелся в нее недоверчивыми глазами, потом резко отстранил ее на подушки и вскочил с кресла прыжком рассерженного кота.
– Нет уж! Ну же, подъем. Поторопитесь.
– Я остаюсь! – повторила она с твердостью, которой за собой не подозревала.
– Заклинаю вас! – взмолился он. – Прекратите это ребячество.
– Я остаюсь.
– Сумасшедшая! – вышел он из себя. – Это, вероятно, шанс вашей жизни!
– Тем хуже. Будет чей-нибудь еще шанс. Возможно, Грейс Келли…
– Кто это? – воскликнул он и снова принялся умолять: – Пожалуйста. Вы мне не простите этого, Пейдж. Да-да! Вы еще упрекнете меня потом…
–
Она долго смаковала с несказанным умиротворением каждую букву, каждый звук. Это
Напружинившись, она встала очень прямо, полная решимости обрушить остатки бункера. Но Эддисон был потрясен, потрясен и по-настоящему рассержен. Тогда она дрожащей рукой снова погладила его по щеке. После чего внимательно рассмотрела свою ладонь.
– Что вы там смотрите? – раздраженно воскликнул он.
– Я убедилась, что ваш гнев ушел, что он теперь здесь, в моей руке.
– Безмозглая девчонка… Оставьте ваш вздор, и живо! Уходите.
Невозмутимая, крепкая, она заговорила с ним как с капризным мальчишкой:
– Нет. Одна я не уйду. Я хочу родиться для этой профессии с вами. С вами, Эддисон. Вдвоем мы покорим Бродвей, и Бродвей не сможет перед нами устоять. Вы великий Эддисон Де Витт. А я буду великой… нет,
– Изумительная тирада. В каком вокзальном чтиве вы ее выудили? Ваше ребяческое упрямство, да-да, ребяческое, – не лучший способ выдвинуться в театре!
– Наоборот. Всеми силами я в это верю. Знаете что?
Она победоносно выхватила из кармана жакета две карточки и помахала, как веером, перед его носом.
– Дамы и господа, сегодня вечером прогон новой пьесы Сэмюэла Спевака! Постановка знаменитого Элиа Казана! – выкрикивала она на манер ярмарочного зазывалы. – Ни одного критика там не будет, потому что это прогон. Ни одного… кроме вас, Эддисон Де Витт! Что даст вам изрядное преимущество.
– …А Стриндберг? Берта? Мэсси?
– Стриндберг написал еще много пьес. И Шекспир тоже. И Миллет. И Уильямс. О’Нил, Адольф Грин и Бетти Комден!.. Их шедевры меня ждут, у меня шестьдесят лет впереди.
Она распалялась. И тогда по его телу пробежал трепет волнения. Он вдруг обнял ее, прижал, почти задушил, опутал руками.
– Малыш! – прошептал он на выдохе.
– Я большая.
– Большая, да! Моя большая ветреница, милая большая строптивица… Отлично. Я сдаюсь. Сегодня вечером мы пойдем куда вы хотите. Мы будем красивы и обаятельны… Особенно вы. Я представлю вас Сэму Спеваку, я с ним знаком уже… не важно. И еще Кэтрин Демилль, Шерил Кроуфорд, Лиланду Хэйворду… Все будут знать вас.
Он отступил, держа ее в вытянутых руках, глаза его блестели.
– Оберли ставит «Фрекен Юлию» в январе в «Лицеуме». Я поговорю с ним о вас, устрою вам прослушивание. Я заставлю вас работать, репетировать, репетировать до умопомрачения! Вы меня возненавидите, но он выберет вас! Вы получите роль! Вы будете самой чарующей, самой беспощадной Юлией века. Весь Нью-Йорк распахнет вам объятия, бросится к вашим ногам и будет рыдать, что не открыл вас раньше. А я… я, я – круглый идиот!
Он снова прижал ее к себе.
