Джослин нажал кнопку, удерживающую двери открытыми. Он любовался ее быстрой походкой, хотя двигалась она почему-то медленно, и узкой юбкой, позволяющей ей только очень-очень-очень мелкие шажки.
Она скрылась. И тут он увидел Алисиного Кролика.
Он удержал дверь, оторопев. В Хаксо-билдинг Кролик появлялся только на этом этаже. На пятнадцатом. Странно, не правда ли? Джослин осторожно высунул одну ногу из кабины.
Обычно Кролик являлся ему с идеей или вертевшимся на языке словом. Или с образом, воспоминанием… Короче говоря, что-то знакомое, принесенное ветром с Дальнего Запада его подсознания, мелькало в голове так мимолетно, что мозг не мог его удержать. В точности как Алиса на берегу реки видела убегающего Белого Кролика.
Кролика придумала его мать для семейного пользования. Бруйяры единственные на свете могли видеть его, говорить с ним и о нем – о Кролике.
Джослин огляделся. Он видел только Кролика. Конторы, кабинеты, офисы сдерживали за закрытыми дверьми глухой гомон трудящегося человечества.
Где-то играли на пианино, ноты были приглушены стенами и тройной толщиной ковра. Табличка в холле указывала, что в Хаксо-билдинг среди тысячи видов деятельности есть и музыкальная школа, но Джослин еще не встречал ни учителей, ни учеников, их расписания не совпадали.
Кролик насмешливо помахал ему лапкой и скрылся за поворотом.
Опытные пальцы исполняли сонату К. 263 Скарлатти. Джослин хорошо знал эту сонату. В последний раз он играл ее в шале в Вермонте, в свою зимнюю эскападу с Дидо и Космо.
Но что этот музыкальный фрагмент должен был ему напомнить? Как он ни ломал голову, не мог понять, откуда взялся Кролик. Он помнил, как неустанно сражался со
При чем тут она? Он задумался. Кролик исчез, оставив ему эту загадку.
Лифт вызвали с шестнадцатого. Джослин вяло вернулся в кабину, и металлические двери заглушили Скарлатти с его пресловутой сонатой К. 263.
На площадке шестнадцатого мисс Шаумшлагер, секретарша патрона, раздраженно постукивала ногтем по круглому воротничку.
– Проблема с управлением, Джо?
– Нет, мисс Шаумшлагер. Я… я только видел, как по коридору бегал кролик.
Она искоса взглянула на него.
– Вы пьете, надеюсь, только пепси-колу?
Он весело и виновато вспомнил
– Нет… еще кока-колу.
– Кролик, говорите?
– Весенние соблазны, мисс Шаумшлагер.
Девятый. Восьмой.
– Кролик или… э-э… крольчиха? – осведомилась она.
– Ни брюк, ни платья, ни даже купальника, так что с уверенностью не скажешь. Он был голый.
– Голый кролик? – повторила она, поморщившись.
На седьмом, где помещался ресторан самообслуживания, он обменял мисс Шаумшлагер на толчею машинисток, ассистентов и секретарей. На первом этаже его лифт открылся одновременно с лифтом Слим.
– Ну и лицо у тебя, – сказала она, пока людской хаос растекался по просторному холлу.
– Знаешь… про Кролика? Я снова его видел.
– Опять на пятнадцатом?
– Опять на пятнадцатом.
– Попроси морковку у Хильды в кухне. Это задобрит твоего грызуна, и он, может быть, расскажет тебе свои мемуары.
Он помчался на третий, где ждал мистер Альбадилья, местный пожарный.
–
Он раскатисто рассмеялся и откусил кончик сигариллы.
– Мне звонят с двадцать девятого. Вероятно, кто-то не потушил окурок.
Джерри Альбадилья был отцом девяти детей и ждал десятого (может быть, и одиннадцатого, у него часто рождались близнецы). Это вкупе с сапогами пожарного придавало ему вид людоеда.
Секретарша патрона вновь появилась на седьмом, возвращаясь из ресторана с картонным стаканчиком чая в руке.
– Мисс Галлахер! – воскликнул людоед Альбадилья. – Какой у вас сегодня красивый воротничок.
– Не Галлахер. Шаумшлагер, – поправила она, отпив глоток. – Спасибо за комплимент, мистер Альбадилья.
Альбадилья подмигнул Джослину. Она носила только круглые воротнички, которые во Франции называют «Клодина».
– Это что-то значит? Ваша фамилия?
– Я не знаю, мистер Альбадилья, – ответила она, чуть зардевшись. – Она швейцарская.
Ей не хотелось, чтобы ее считали немкой. В конце концов, на дворе был 1949 год.
– Фанфарон, – прошептал Джослин, когда она вышла на шестнадцатом.
– Что?
–
– Фанфарон? Вау… Мисс Фанфарон, а?
Джерри Альбадилья громко заржал, суча ногами и хлопая себя по ляжкам, отчего кабина сотрясалась до двадцать девятого этажа.
Они столкнулись в холле студии Эн-би-си, Пейдж – потому что пришла раньше, Шик – потому что опаздывала.
– Я не знала, что ты…
– Ты мне не говорила, что…
– Я иду что-нибудь съесть в кофешопе. У меня всего двадцать минут, – предупредила Пейдж.
– Хватит на листик латука. Даже с капелькой майонеза. Я умираю с голоду.
Они нашли свободную банкетку у большого окна, выходившего на статую Атланта перед Рокфеллер-центром.
