Он отвинтил и убрал объектив. Мне было смешно смотреть на этого типа. Скажем так, было бы смешно, если бы мы встретились за пинтой пива в джунглях 53-й улицы, а не в бирманских джунглях.
– Закопаем ее, – сказал я, показывая на его жевательную резинку и упаковку на земле. – Все всегда надо закапывать. Япошки – настоящие Шерлоки Холмсы.
Он повиновался, и мы пошли дальше.
К двум часам мы прорубили чуть меньше двух километров щупалец. Плюс третий, когда стемнело. В тропиках день разом сваливается в другое полушарие, как будто ночь толкнула его локтем. Птицы прекратили свои концерты. Крылатые тени слетали с черных стволов.
Летучие мыши. Не вредные. Только лучше, чтобы они вас не касались.
Мы разбили бивак подальше от стволов, у родника. Долго умывались, пили, а потом, не обсохнув, легли на голый мох, привалившись к вещмешкам.
– Почему? – спросил наконец Свифт как ни в чем не бывало.
Я небрежно развязал шнурок первого ботинка, а над нашими головами летучие мыши кружили стаями на бреющем полете, шелковистом, как юбки компаньонки на балу дебютанток в Карнеги-холле.
– Что почему?
– Почему нельзя, чтобы они тебя касались? Это опасно?
– Ты ничего не почувствуешь.
Я молчал, пока снял второй башмак, понюхал его, поморщившись, и снова надел, не завязав шнурок.
– Но?.. – поторопил меня Мэрион Свифт.
– Ба… Вы проснетесь обескровленным.
– Это шутка.
– Они касаются вас как лезвие бритвы. Ни малейшей боли. Высокое искусство. Вот только они впрыснут вам антикоагулянт, и вы всю ночь будете терять кровь.
Как бы мне хотелось развести костер, пожарить курицу с картошкой, растопить маршмеллоу. Но, помимо того, что у нас не было ни курицы, ни картошки, ни маршмеллоу, огонь здесь – эквивалент погребального колокола в спящей мексиканской деревне. Никогда не знаешь, кого он может привлечь.
– Славно. Знаете, что у меня здесь? – хихикнул Свифт, усевшись по-турецки на плащ-палатке, которая должна была послужить ему матрасом. – Американская армия нас балует. Американская армия нас любит. Вы только гляньте.
Он рассматривал свою коробку с пайком К, открытую на коленях, в пламени своей зажигалки «Зиппо». Развеселившись, он забормотал в потемках:
– Рождественский пирог моей матушки. Индейка на День благодарения, фламбе в виски, это от моего отца. Рисовая пудра с ароматом фиалок моей тетушки Тедди. Губная помада Сесилии, моей хорошенькой соседки в Бриджпорте, мне было пятнадцать лет, ей двадцать два…
В восторге он распаковывал и показывал один за другим брикетики сыра, протеиновые бисквиты, витаминизированные конфеты, лимонный порошок (если смешать с водой, получается содовая с аптечным запахом), все содержимое коробки. И болтал без умолку:
– Пляж Пойнт-Бей, Флорида, там мой брат научил меня плавать. Видны даже скалы, смотрите. О… И Эмпайр-стейт-билдинг! Ночь. Мое любимое время. Смотрите, и Эйфелева башня… Вот она хороша на солнце. А, гондола! Она покачивается под понте делле кватро сорелле в Венеции. Черт побери… Здесь есть и все фильмы с Линдой Дарнелл. И с Джимми Стюартом…
Он готов был продолжать всю ночь, но двигатель самолета вдруг разорвал черный свод над нами. Самолет? Два. Не разглядеть, наши они или нет. Какая, в конце концов, разница? Хоть и далекий, шум резко остановил нашего парня в его дальних странствиях. Он погасил зажигалку и принялся молча сосать брикетик сыра.
Добро пожаловать на Вторую мировую войну, вздохнул я и лег на плащ-палатку, одну руку подложив под голову, а другой держа кольт.
Развилка четырех дорог, рассвет.
– Которая?
– Бродвей! – Я постучал по штабной карте и компасу. – Здесь. Эта извилистая тропа.
Мы проснулись от воплей попугаев, наскоро умылись и наполнили фляжки из родника. Мэрион Свифт заканчивал осмотр своей ноги, повязка была относительно чистая.
– Бродвей? – повторил он, согнув плечо под грузом озадаченности и лейки со вспышкой.
– Кодовое название. Данное штабом. У наших генералов бедное воображение. Когда встретитесь с ними, спойте им про гондолу под понте делле кватро сорелле в Венеции, – подколол я, взглянув на него искоса. – Это расширит им горизонты.
– Я заговорил вас вчера вечером. Извините… Усталость.
– Вот через три дня вы и вправду устанете. И тогда вынете нам луну и реки Сатурна из вашей коробки с пайком. Что вы будете делать в Канникаре? – спросил я без перехода.
– Я туда не пойду.
Я осекся. Его глаза как будто промокли, розовый нос хлюпал, у него были все симптомы сильного гриппа, а может быть, дело было в уровне влажности.
– Но ведь, – сказал я, – именно туда я получил приказ вас отвести.
– Я остановлюсь раньше.
– Чтобы фотографировать?
– Как вы догадались?
– Орхидеи? Рептилий? Попугаев?
Он улыбнулся мне своей улыбкой на леске. Вдруг поднял фото аппарат и без предупреждения щелкнул меня.
