Чайка с острова Мираколо полностью

Неизвестная тварь разительно напомнила мне ту, с которой только что довелось «пообщаться» в крипте. Возможно, это она и была. Или какой-нибудь ее кузен, кто их разберет? В любом случае возобновлять разговор у меня не было никакого желания. Гондолы и баркасы шарахались от твари в разные стороны, как куры от забравшейся в птичник лисы. В общей суматохе нас едва не потопили.

– К берегу, к берегу, к берегу! – закричала я валлуко, хотя он вряд ли меня понимал.

Из-за столпотворения на канале произошла заминка. Лодки сталкивались, слышались крики, у кого-то с треском сломалось весло. Вода кипела. Я в отчаянии подумала, что нам не выбраться из этой кутерьмы, но у «коня», очевидно, случился всплеск гениальности, так как он сам круто повернул к причалу. Миг – и пристань была уже в двух шагах. От страха я запуталась в веслах, потом замешкалась, пряча Пульчино под плащ, и не успела заметить, как на берегу бесшумно выросла тень в длинной накидке с капюшоном. Тень, шагнув на мокрые доски, протянула мне руку, заставив отпрянуть в испуге.

– Ну, здравствуй, Франческа, – усмехнулся таинственный незнакомец. – Долго же мне пришлось за тобой побегать!

Факелы, горящие на пристани, светили ему в спину. Из-под капюшона на меня глядели черные, как жуки, нахальные глаза Луиджи Манриоло.

Меня зовут Франческа Строцци.

Моя мать – дочь бывшего подеста из Патавы. Отца я никогда не знала, хотя догадки были. Мой дед, овдовев и потеряв богатство из-за неудачных спекуляций, поселился в маленьком поместье на берегу Бренты. Он был гордый человек, и заодно с богатством предпочел потерять и друзей. Не хотел, чтобы они видели его бедность. Мою маму, впрочем, вполне устраивала такая замкнутая жизнь. Ее дни текли один за другим, одинаковые, как бусины четок, заполненные одинокими прогулками вдоль реки, да возней с птицами.

Птицы всегда интересовали ее куда больше, чем люди.

Они с дедом могли бы всю жизнь провести в этом сонном, будто зачарованном поместье, не появись однажды дон Арсаго, который с компанией друзей направлялся из своего имения в Венетту. Он ворвался в их размеренный быт, словно камень, упавший в середину тихого озера, подернутого ряской. Дед был польщен, что столь важные господа оказали ему честь погостить несколько дней. Мама… не знаю. Наверное, была очарована? Дон Арсаго умел очаровывать, когда того хотел.

Через девять месяцев родилась я. Дед, конечно, умел считать до девяти. Он допрашивал мать всеми способами, пока кормилица не пригрозила, что побои могут убить и ее, и ребенка. Мать ни в чем не созналась и не назвала ни одного имени.

Над маленьким поместьем на берегу Бренты словно сгустились тучи. Помрачневший, угрюмый, дед распустил почти всех слуг, чтобы не было свидетелей его «позора», как он считал. Нас с матерью он запер наверху, в пристройке, которую люди прозвали Чаячьей башней. Крики чаек сопровождали меня с первых дней жизни. Они смешивались с негромкими песнями матери, укачивая меня с колыбели. Просыпаясь по утрам, я видела птиц, таких белых, будто их занесло сюда с чужого неба.