Чайковский полностью

Кризис оказался тяжелым и затяжным. Едва вступив на трудную поэтическую дорогу, Алексей Апухтин в шестидесятые годы временно даже прекращает литературную деятельность. Упадок душевных сил и последовавшие за ним равнодушие и крайний пессимизм медленно, но верно разрушали основанную на живом общении и взаимном творческом горении дружбу. Чайковский, собиравший силы, чтобы попытаться изменить свою жизнь, не мог согласиться с бездеятельностью Апухтина, добровольно отказавшегося от творчества. Петр Ильич видел, что душевный разлад Апухтина не случаен, что тяжелые, пессимистические настроения все больше охватывали многих деятелей литературы и искусства. Вспомнился роман Гончарова «Обломов» и особенно статья Добролюбова «Что такое обломовщина?», напечатанная в «Современнике» в 1859 году, всего два года назад. Слово «обломовщина» сразу стало нарицательным. Неужели эта пагубная болезнь распространится и на него? Словно бы испугавшись этого, он пишет в начале декабря 1861 года Саше: «Ты знаешь, что во мне есть силы и способности, но я болен той болезнью, которая называется обломовщиною, и если не восторжествую над нею, то, конечно, легко могу погибнуть. К счастью, время еще не совсем ушло». Видимо, не случайно и весьма кстати запомнился Петру Ильичу призыв Добролюбова к «работе общественной», к деятельности полезной во имя людей и во благо народа. Бесспорно, мысли этого честного и пламенного публициста оказали определенное воздействие на размышления Чайковского о смысле его сегодняшней и будущей жизни., Незадолго до отправления этого письма он сделал очень важный первый практический шаг, подготовивший окончательное решение в выборе своего жизненного пути: в возрасте 21 года подал заявление и приступил к занятиям в общедоступных Музыкальных классах, открытых по инициативе Антона Григорьевича Рубинштейна год назад и размещавшихся тогда в нижнем этаже левого крыла Михайловского дворца (в помещении теперешнего Русского музея).

Так начался новый период в биографии молодого Чайковского. Учебная программа недавно организованных классов преследовала просветительские цели, ставила задачу привлечь широкий круг любителей музыкального искусства к дальнейшему профессиональному образованию. Предусматривалось ознакомление учащихся с методикой пения и теорией музыки. Обучение было бесплатным. Педагоги, живо откликнувшиеся на горячий призыв Рубинштейна, были энтузиастами этого большого и полезного дела и вели преподавание за минимальную, почти символическую плату. Желающих заниматься было очень много, тем более что педагогический состав Музыкальных классов был поистине блестящим. По классу фортепиано преподавали известные концертирующие пианисты Ф. О. Лешетицкий и Ф. И. Беггров, скрипки — композитор, придворный солист Генрих Венявский, виолончели — дирижер, солист придворного оркестра Карл Шуберт. Сольное пение вела почитаемая меломанами певица-сопрано Генриетта Ниссен-Саломан. Хоровым классом руководили композитор и дирижер Итальянской оперы в Петербурге Отгон Лютш и уже хорошо известный Чайковскому русский хоровой дирижер и композитор Гавриил Якимович Ломакин. Теорию музыки и сочинение преподавал композитор Николай Иванович Заремба. К нему в класс и поступил Петр Ильич.

«Я начал заниматься генерал-басом (так называлось тогда учение о гармонии. — Л. С.), и идет чрезвычайно успешно, — делится он с Сашей, — кто знает, может быть, ты через года три будешь слушать мои оперы и петь мои арии». В этих строках зазвучала его мечта. Но он хорошо понимал, что начавшиеся занятия лишь своеобразная проба сил, интродукция, которая еще не гарантирует успеха. Более серьезное и систематическое обучение музыке скоро начало влиять и на его образ жизни и, главное, привело к изменению всего хода его мыслей, к внутреннему духовному перевоплощению. Хотя изменить привычный образ жизни оказалось совсем нелегко. Не случайно поэтому поначалу Петр Ильич занимался в классах довольно небрежно, хотя окружающие уже отмечали определенные изменения как в его рассуждениях, так и в манере поведения. Обширный круг светских знакомств постепенно сужался. Рядом с ним остались люди, имеющие отношение к искусству и прежде всего к музыке. Но Петра Ильича все еще мучили сомнения — поступаться ли ему мечтой о музыке ради чиновничьей службы. Все же в это время в департаменте он пытался проявлять больше усердия. Он писал сестре: «Службу, конечно, я окончательно не брошу до тех пор, пока не буду окончательно уверен в том, что я артист, а не чиновник».