Ведь не только в Венеции, но и в Генуе есть Палаццо Дожей.
Блок тоже был здесь, но остался не то чтобы равнодушен, но, я бы так сказал, сдержан и по отношению к Риму, и по отношению к Флоренции. Но он был потрясен Равенной:
Трудно им было возвращаться? Трудно! Ужасно они возвращались…
Ужасно вернулся Брюллов: мерз в Петербурге, болел и потом опять сбежал в Италию. Просто, чтобы тут умереть, живя у друзей.
Про Гоголя мы говорили.
Конечно, есть еще одна колоссальная фигура – Иосиф Бродский.
Он не просто любил Италию, он ее досконально знал, великолепно говорил по-итальянски, у него тут были близкие друзья, которые были свидетелями многочисленных переводов с итальянского.
Однажды он получил замечательную итальянскую премию Fiorino d’oro – «Золотой флорин». Он получил премию во Флоренции, очень гордился ею, не меньше, чем своей Нобелевской.
Те, кто любят Бродского, знают его отношение к Венеции.
Оно особенное – он чувствовал свою петербургскую душу, и это с Венецией невероятно совпадало.
Он любил бродить по этому городу.
Когда-то Петя Вайль, о котором ты упоминал, водил меня по венецианским маршрутам Бродского.
Бродский похоронен в Венеции на кладбище San Michele, где сейчас покоится и сам П. Вайль.
Это особое кладбище, оно имеет свою занимательную историю.
Не все знают, что большим реформатором в Венеции был Наполеон. Он законодательно решал там многие вопросы градоустройства, потому что имел дар не только военного командующего, но и инициативного администратора. Он, например, вынес на остров Мурано все стеклодувное производство, чтоб пожары не возникали в городе. А объединив два острова – Микеле и Сан-Кристофоро, – он сделал остров-кладбище.
Это удивительное место – остров мертвых.
И там есть русские могилы.
Похоронен там и Бродский.
Завещания его нет, но вдова Мария говорила, что он хотел быть похороненным именно там, хотя у него есть строки: «На Васильевский остров я приду умирать».
Однажды я присутствовал на одном приватном рождественском вечере в Риме где-то за два года до смерти Бродского. Он в то время читал лекции о литературе в римской американской академии и мы у его одной приятельницы Сильваны, переводчицы и русиста, собрались, правда не зная, что он будет. Да и сама Сильвана не была уверена, что он придет, потому что Бродский не очень любил ходить в компании соотечественников, тем более незнакомых. Но он пришел, был в замечательном настроении.
Оказывается, они с Марией приехали из Венеции, где искали для покупки дом. И, в отличие от всех свидетельств, где Бродский описывается сумрачным и нелюбезным, тут он был само обаяние: не спеша пил красное вино, курил, много рассказывал, бесконечно шутил, причем шутки были замечательные.
На вопрос: «Ну, что там, в Венеции, Иосиф Александрович?», он ответил: «Очень много немцев, сплошная „дойче вита!“, заменив одну букву в слове „дольче“.
Когда атмосфера вечера стала совсем неформальной, я решил поинтересоваться его мнением о том, что накануне, по-моему, Анатолий Собчак присвоил ему звание Почетного гражданина Петербурга.
И я спросил: «Ну что, Иосиф Александрович, сейчас-то можно, наверное, поехать в Россию?».
Он сказал: «Ответить честно?»
– Конечно, – настаивал я.
– Знаете, – сказал он, – я не хочу возвращаться, чтобы не встречаться со своей первой женой.
Но потом, почувствовав, что это звучит как-то неубедительно, что ли, он добавил такую фразу: «Я не хочу возвращаться богатым иностранцем в нищий город».
Так он и не побывал в Петербурге…
Его информированность и наблюдательность были поразительны. Он не только знал досконально Рим со всеми его переулками, но и изучил, как современные римляне называют свои памятники.
Например, Бродский знал, что итальянцы не любят знаменитый мемориал Виктора-Эммануила, помпезный комплекс на площади Венеции, что они называют его «комод», «свадебный торт», что пишут всякие петиции, чтобы памятник снесли, потому что он загораживает Капитолийский холм. И не случайно в одном из стихотворений у Бродского появляется фраза: «Дойдешь до пищмашинки и повернешь назад». Имеется в виду именно этот памятник.
Он сравнивал Рим с волчицей, которая раскинулась под лучами солнца, подставив соски своих куполов – это образ, который не нуждается ни в каких дополнительных комментариях.
Букалов на секунду замолк, видимо представляя Рим в виде волчицы, что дало мне возможность вставить слово.
– Я в Риме встретился с художником Владимиром Радунским, которого ты уже упоминал. Мы беседовали, и я спросил его, почему он, долгое время проживший в Америке, приехал жить в Италию. Он меня поразил своим ответом. Он сказал: «Прихоть!»
