– Это очень серьезный и глубокий ответ, потому что прихоть – это признак свободного человека, – восхищенно заметил Алексей. – И когда Пушкин говорил: «По прихоти своей слоняться тут и там» – он говорил о главной привилегии свободного человека.
Мы помолчали.
– Давай выйдем во двор, – предложил Алексей. – Сегодня теплый вечер.
Мы вышли в сад и сели на привычную скамейку.
Уже давно стемнело. Дневная жара спала, и наступил тот поздний вечер, из-за которого отправляются на другой конец света, чтобы его ощутить.
Над нами было небо, которое у влюбленных поэтов принято называть «бездонным», – я только несколько раз в жизни видел подобное.
Для того чтобы наблюдать такое небо, нужно, чтобы многое совпало. Нужно, чтобы не было туч, чтобы Вселенная была какой-то особой прозрачности, есть и такое. Нужно, чтобы куда-то исчезли уличные фонари, которые сиюминутным синтетическим светом отвлекают от вечного мерцания дальних галактик. А чтобы такое небо воспринималось лучше, хорошо, чтобы была трава, на которой ты можешь лежать, опрокинувшись на спину.
И дул слабый теплый ветерок. И море рядом, откуда этот ветерок. И старые камни на берегу…
Вы скажете, что я многого хочу? Почему?
Ведь есть места, где человек видит и ощущает это каждый день. Греция, например, или Крым. Или Италия, в которую я приехал именно за этим.
Италия, которой я через неделю должен сказать: «Чао! Прощай!..»
Алексей молчал. Думаю, он знал, что я думаю о расставании, ведь билеты уже были в кармане.
– Знаешь, что в твоем городе можно увидеть? – наконец спросил я. – На какой-то площади в ослепительно солнечный день мальчишки играют в футбол. И знаешь, что служит им воротами? Две выветренные колонны того самого древнего Рима. Такое вряд ли где увидишь. Либо есть колонны, но нет солнца, либо нет таких древних колонн, либо мальчишек не пускают туда поиграть.
– Ты прав, – улыбнулся Алексей. – Вспомним того же Гоголя. Он говорил: «Европа для того, чтобы смотреть, а Италия для того, чтобы жить». Он считал, что тут не только легче дышится, не только ярче солнце светит, но и на версту ближе к Богу.
– Прекрати рисовать Рай, итальянцы не ангелы… – я покачал головой.
– Конечно, ты прав, тут не всем все нравилось. У Марины Цветаевой я где-то прочел такие разочарованные нотки в письме: да, конечно, красиво, но ничего особенного – все как везде.
Но, в основном, это восторг.
Если вспомним XX век, то, конечно, именно такое отношение было у Горького. Он-то итальянцев прекрасно понимал. Я думаю, вот кто больше всех страдал и был наказан судьбой за разлуку с Италией.
Помню рассказ покойного друга моего, Льва Эммануиловича Разгона, который в качестве пионервожатого сопровождал в Москве делегатов съезда «юнкоров» – юных корреспондентов.
Они пошли относить приветственное письмо Горькому. А классик пролетарской литературы в это время уже жил в прекрасном шехтелевском особняке у Никитских ворот, правда жил, практически, под домашним арестом.
Он их пригласил войти, пил с ними чай с сушками, а потом провожал по круглой лестнице к выходу, где за портьерами стояли чекисты – все было нормально, все под контролем.
А Разгон, молодой восторженный юноша, идет сзади, рядом с хозяином, и говорит: «Ох, Алексей Максимович, какой же у вас дом красивый!..» На что классик сумрачно отвечает: «Эх, милый, ты домов-то красивых не видал. Это не дом, это сортир!..»
Этот ответ так поразил Разгона, что много-много лет спустя, проведя уже семнадцать лет в лагерях, потом, выйдя на свободу и став знаменитым писателем, провожая меня в Италию, попросил: «Алеша, поезжай в Сорренто, поезжай на Капри. Посмотри на дом Горького. Что же это за дом такой, если для него особняк Шехтеля – это сортир!»
Я поехал и посмотрел. Ничего особенного…
Между прочим, в 2009 году Максим Горький на Капри вернулся. В виде литературной премии.
Но это уже совсем другая история!
В той самой римской квартире, которую я описывал в начале книги, нам предстояло встретить Рождество и Новый год.
Наши дети, как и положено, скромно принесли небольшой, на трех листах, список желаемых подарков.
Пришлось проводить спецоперацию «Дед Мороз». Она заключалась в переодевании меня в этого персонажа, после чего я пробежался через длинный цокольный балкон до окон центральной комнаты, держа в руках большой мешок. В саму комнату уже были вызваны дети, но они стояли спиной к стеклу.
Когда я выложил подарки из мешка, то махнул рукой.
Жена, как и было договорено, вскрикнула: «Смотрите!..»
Дети обернулись, я громко выкрикнул «Хо-хо-хо!» и ринулся бежать прочь по балкону.
Пока дети открывали тяжелую дверь, чтобы схватить подарки, я уже входил в комнату изнутри квартиры, тревожно спрашивая, что случилось и кто кричал.
Потом, когда все обертки подарков были разорваны, крики восторга отзвучали, а дети легли в постели, меня позвала к себе дочь.
Ей в тот момент было восемь лет.
Я сел на кровать.
– Скажи, это был ты? – тихо спросила она.
– А что? – ответил я вопросом на вопрос.
– А то, что ты не снял свои очки.
