За разговором сгрудились потеснее… Петька слушал с большим вниманием. Когда ему надо было откашляться, закрывал ладонью рот, тыкался еще глубже в солому и там хрюкал как-то неопределенно. В темноте его блестящие черные глаза светились, как у кошки… Лишь только Чапаев кончил, Петька быстро взглянул на него и весь передернулся, – видно было, что ему самому смертельная охота что-то сказать.
– Я вот… разрешите? – обратился он к Чапаеву.
Но тот ничего не ответил и молча поглаживал усы.
– Я хотя бы, – продолжал Петька, – на Дону, в восемнадцатом… Нас казаки в сарай человек двадцать заперли. Утром, говорят, разберемся, кто тут у вас большевик… А не скажете, так и все за большевиков уйдете. Капут, одним словом. Знаем, что расстреляют, сволочи… Мы это доску одну полегоньку – чик да чик, чик да чик, – она и отползла… Я самый у них маленький. Полезай, говорят, ты первый, а если попадешь – на нас не говори… сам, мол, один полез… Часового убери камнем сразу-то, што ли, увидишь, как… Одним словом, полез я. А ночь вот что сегодняшняя, – дождик идет, а уж тьма-то, тьма-то… Я эдак тихонько ногу просунул – ничего… Я принагнулся… плечом… руку с головой выпустил, вторую ногу выставил… Гляжу – на земле, вышел у самого сарая, а за углом – как есть часовой стоит… Лег на брюхо, думаю – проползти надо сначала, чтоб его разглядеть – сидит человек или ходит… Вот по грязи, будто червяк, плыву, а ребята высунули головы, смотрят… Он на полене сидит и голову наклонил, – спит, может, думаю… Взял тут кирпич – из сарая дали, а как дополз к нему да как хрясну его, да по виску его. Клюнул, сердешный, в землю и крикнуть не знал што… А я его еще раза четыре стукнул – забрызгался кровью, испачкался… Вышли мы всей артелью, сарай-то с краю был… Мы тут ползком, все ползком, так и ушли непримеченные… Знали, где от своих отбились, нашли… Э-эх, тоже страху было!..
– Страх страхом, а жив, – заметил как-то неопределенно Чапаев.
– Жив! – подтвердил обрадованный Петька, польщенный вниманием. – И все живы – так артелью и доползли… Право слово…
– Верю, – усмехнулся Чапаев.
Петька снова прикрыл рукою рот и два-три раза хрюкнул в солому…
– Вон спят, – показал Чапаеву на лежащих кругом спутников… – А я не могу и никогда не засну, ежли што такое…
А все-таки усталость свое взяла. Когда перестали говорить и притулились снова в глубину скирды, – задремали чуткой, нервной дремотой, то и дело просыпаясь от малейшего шороха… Так продремали до рассвета, а лишь забрезжило первой, белесоватой мутью, – поднялись усталые, промокшие, дрожащие от холода, измученные бессонной ночью. Согреться решили на быстрой езде. И в самом деле, как только Чапаев пораспутался с картою и выбрал направление, – поскакали на ближний сырт и тут, уже через несколько минут, почувствовали себя бодрее. А когда стало подыматься солнце – вконец повеселели. С сырта заметили обоз и хотели направиться к нему, но обозники, увидев группу конных, ударились вскачь наутек… Петька полетел за ними карьером, – хотя бы только узнать, свои или нет. Остальные ехали ровной рысью… Обоз оказался свой – как раз из той бригады, в которую держали путь… Через полчаса подъезжали к избушке, где поселился Елань со своим полевым летучим штабом… Местечко называлось Усихой!
Еще не было шести часов, а Еланя с комиссаром застали на ногах. Взобравшись на плоскую крышу мазанки-избушки, они водили бинокли из стороны в сторону, внимательно всматривались, о чем-то совещались между собою. Когда заметили подъезжавших, спустились вниз и ввели их в грязную полутемную лачужку. Вид у них был самый ужасный: бледно-зеленые, трупного цвета лица, лихорадочные глаза, крайняя степень измученности и печать какой-то безысходности во взорах. Оба были без гимнастерок, в нижних рубахах, – духота и жарища в халупе не позволяли работать одетыми. Елань был совершенно бос. По грязным, заплесневелым ногам можно было судить, что последний раз он мылся в бане, верно, несколько месяцев назад. От бессонных ночей и крайнего напряжения у него дрожали руки, а когда начинал торопиться в разговоре, голос прерывался, он начинал захлебываться словами, а кадык дергался нервно, то втягиваясь, то выскакивая стремительно; пересохшие, бледные губы изрезаны были трещинами. Елань уж ни одного слова не мог сказать спокойно: он выкрикивал высоким протестующим фальцетом, махал руками в такт своей речи, бил кулаками в грудь, доказывая то, что ясно было и без доказательств, – доказывал, что без патронов и снарядов воевать нельзя. Место было тут равнинное, видно с крыши далеко, и Елань в бинокль отлично рассматривал расположение казары.
– Так будут ли патроны, товарищ Чапаев? – спросил он надрывающимся голосом и смотрел Чапаеву в лицо, ловил и взгляд и первое слово.
– Подвезут… приказано…
– Што же – приказано… Я не могу дальше!..
– Так подожди… Ну, откуда я тебе возьму, не с собой ведь вожу, – урезонивал Чапаев. – Говорю – везут, скоро быть должны…
