Бывало, на двух, на трех верблюдах и тянутся по степи… Сами пешком, имущество на горбах верблюжьих прилажено… Где можно – лошадей доставали; тогда все по телегам разместятся и от полка к полку, от полка к полку, а там уж давным-давно поджидают многоценных гостей…
Когда Чапаев и все присутствующие получили приглашение «пожаловать» на спектакль, оказалось, что все уже было готово, сейчас же могут «занавеску подымать», как доложил кто-то из приехавших красноармейцев. Решили съездить – отчего же нет? Тут совсем недалеко. Тем более что у Шмарина лошадей пришлось все равно обменивать на свежих. Когда подъезжали к массе зрителей, там уж было известно, кого поджидали. Все оглянулись. Из уст в уста полетело торопливо: «Чапаев… Чапаев… Чапаев…»
Картина замечательная! На земле, у самой сцены, первые ряды зрителей были положены на животы; за ними другая группа сидела нормально; за сидевшими, сзади них, третья группа стояла на коленях, будто на молитве в страстной четверг; за этими – и таких было большинство – стояли во весь рост… Сзади них – десятка два телег, и в телегах сидели опять-таки зрители. Замыкали эту оригинально расположенную толпу кавалеристы – на конях, во всеоружии… Так разместились несколько сот человек и на совершенно ровной поляне – и всё видели, всё слышали…
Чапаева, Федора, Петьку пропустили вперед, поместили «во втором ярусе» – сидеть на земле.
Ставили какую-то небольшую, трехактную пьеску, написанную здесь же, в дивизии. Содержание было чрезвычайно серьезное, и написана она была неплохо. Показывалось, как красные полки проходили через казацкие станицы и как казачки встречались с нашими женщинами-красноармейками, как их чурались и проклинали сначала, а потом начинали понимать… Вот входит полк… Красноармейки, в большинстве коммунистки, одеты по-мужски: рубаха, штаны, сапоги, штиблеты, лапти, коммунарки на голове или задранный картузишко, и волосы стрижены то наголо, то под гребенку. Встречают их бабы-казачки, отворачиваются, бранятся, плюются, и иные глумятся или потешаются в разговоре:
– Што ты, дура, штаны напялила? Што ты с ними делать будешь?
– Эй, солдат, – окликает казачка красноармейку, – зачем тебе прореха нужна?
– Через вас только, проклятых, – бранятся в другом месте казачки по адресу красноармеек, – через вас все пропадает у нас… Разорили весь край, окаянные, набрали вас тут, б…ей – девать-то некуда… Чего терять вам, прощелыгам? Известно, нечего, ну и шататься… Чужой хлеб кто жрать не будет?
– Да нет же, нет, – пытаются возражать коммунистки-женщины. – Мы не из тех, как вы думаете, не из тех: мы – работницы… Так же, как и вы, работаем, только по фабрикам, а не хозяйством своим…
– Сволочи вы – вот кто!
– Зачем – сволочи! У нас тоже семьи дома пооставались… Дети…
– Ваши дети – знаем! – галдели бабы. – Знаем, што за дети… подзаборники.
Коммунистки-женщины доказывают казачкам, что они не шлюхи какие-нибудь, а честные работницы, которых теперь обстоятельства вынудили оставить и работу и семью – все оставить и пойти на фронт.
– Што здесь, што там, – кричали им в ответ казачки. – Где хочешь – одинаково брататься вам, беспутные… Кабы не были такими, не пошли бы сюда… не пошли бы…
– А знаете ли вы, бабы, зачем мы идем?
– Чего знать, знаем, – отпихиваются те.
– Да и выходит, что не знаете.
– А мы и знать не хотим, – отворачиваются бабы, – што ни скажи – одно вранье у вас.
– Да это что же за ответ – прямо говорите! – атаковали их красноармейки. – Прямо говори: знаешь али нет? А не знаешь – скажем…
– Скажем, скажем… – замычали бабы. – Нечего тут говорить – одно похабство.
– Да не похабство – зачем? Мы просто другое расскажем. Эх вы!.. Хоть, к примеру, скажем так: мы бабы и вы бабы. Так ли?
– Так, да не больно так…
Говорившая коммунистка как будто озадачена…
– Чего?.. Так вы же – бабы?
– Ну бабы…
– И белье стираете свое, так ли?
– А што тебе, кто у нас стирает? Воровать, што ли, хочешь, распознаешь?
– Поди дети есть, – продолжается непрерывная и умная осада, – нянчить их надо.
– А то – без детей… у кого их нет? Это ваши по оврагам-то разбросаны да у заборов…
Но никакими оскорблениями не оскорбишь, не собьешь с толку настойчивых проповедниц.
– С коровой путаешься… У печки… мало ли…
– Ты дело говори, коли берешься, – обрывает казачка дотошную красноармейку. – Про это я сама знаю лучше тебя.
– Вот и все делай тут, – последовал ответ. – Поняла? Работаешь ты, баба, много, а свет видишь? Свет видишь али нет – спрашиваю? Хорошо тебе, бабе, весело живется? А?
– Та… веселья какая, – уж послабее сопротивляется баба, к которой обращена речь.
А атака все настойчивей и настойчивей.
– Да и казак колотит – чего молчать? Бьет мужик-то, – верно, что ли?
– А поди ты, сатана! – замахала руками казачка. – А твое какое дело?
