На краю лежали заготовленные джинсы и майка. Я присела на кровать, смотря в окно. Оставаться мне не хотелось, а уезжать еще больше. Там снова будет Ян, который и так после ночного «печатает» совсем не выходит из головы. То ли обидно, что он не смог отправить смс, то ли любопытно, что он хотел мне написать. Не могу понять ни его, ни себя.
Каждую ночь я размышляла, что же сейчас сидит внутри меня в отношение этого парня. Соседа, чью любовь я хотела заполучить с первого дня. Злость за колкие слова? Обида за разрушенные надежды? Или полное безразличие и нежелание видеть его? Был бы идеальный сценарий, но нет. Посмотрев в пятницу на фотографию, кажется, я испытываю чересчур теплые чувства к нему. Возможно, я просто приняла их. Они теперь не витают вокруг тревогой, а живут внутри и сладостно щелкают при контакте с ним.
Кроме того, я никак не могу забыть наш диалог в ту пьяную ночь после боя.
«Я не смогу, я трус! Ты знала? Трусом любила бы меня?»
Долго эти слова крутились в голове. Яна говорила мне про это, но я отказывалась верить. Вероятно, она во всем была права. Значит, я ему не безразлична. Но имеет ли это вообще какой-то смысл сейчас? Мы не поговорили. Он боится не только свои чувств, еще и разговора страшится. А лишь на одном романтичном молчание далеко не уедешь.
Приходится держать в себе стихнувшую любовь. Теперь она как вечерняя гавань; ушли дрожь, страх и волнение. Своих чувств я больше не боюсь. Люблю Яна Шефера и готова сказать ему это еще раз, даже если опять-таки услышу «нет». Вероятно, случилось принятие себя и всего того, что таится внутри. Не это ли самое главное, к чему обязан стримиться каждый? Принять себя…
– Ты чего сидишь полуголая? – голос бабушки за дверным проемом вывел меня из транса мыслей.
– Просто я всю одежду уже убрала. Переодеться в уличную надо.
– Так давай, автобус через двадцать три минуты!
– Бабушка, тут идти ровно столько же, только на двадцать минут меньше, – ухмыльнулась, натягивая на ноги джинсы.
– Сарказм здесь не уместен, – хмыкнула женщина и свела брови.
– Если тебя слушать, его вообще надо исключить из русского языка.
– Не помешало бы, – кивнула она, покинув меня.
Я лишь закатила глаза на бабушкино замечание и надела майку. Еще раз проверила, что все забрала, а после, повесив на плечо спортивную сумку, вышла из комнаты вслед за бабушкой. Та смотрела телек у себя в комнате.
– Собралась? – она повернула голову.
– Ага.
Женщина с привычным вздохом поднялась, идя в мою сторону. В тишине я обулась и накрасила губы гигиеничной помадой, иначе это будет две полосы из засухи. Появилось чувство, что я стала и себя любить больше после полного открытия. И не смогла скрыть улыбку от этих мыслей.
– Чего улыбаешься?
– Люблю тебя просто, – ответила я, повернувшись к ней.
– И я тебя, – бабушка поцеловала меня в обе щеки, затем открыла дверь. – Позвони, как доберешься.
– Хорошо, напишу, – ответила я.
Услышала тяжелый бабушкин вздох, она ждет от меня звонка, но я лишь напишу. И то если не забуду. Память на «отпишись, когда будешь дома» работает скудно.
Добрела до остановки и правда за три минуты, но до прихода автобуса мне нужно тут куковать минут восемь еще. Я болтала ногами, сидя на скамейке. На руке позвякивал браслет с шармами, подаренный от Яны. Тянущее ожидание сосало под ложечкой. Уже представляла, как мне надо зайти в дом, увидеть его и поздороваться. Когда я не вижу Яна мне проще, что довольно очевидно. Он не исчезает из моей головы, но хотя бы с глаз долой. И пока я сижу здесь, думая о спокойствие и отсутствии тревоги при виде Яна, кажется, что это правда. По крайней мере это было правдой в промежутке между поцелуем и отъездом. Сейчас мы не виделись несколько дней… Возможно, мое сердце сделает сальто при виде него, забыв обо всем? Потому что я соскучилась.
Автобус пришел по расписанию, что меня жутко обрадовало, потому что даже в центре Москвы ходят они как вздумается. Расписание для дурачков у них.
– Карты не работают, – сказал водитель, когда в моих руках увидел банковскую карту.
Бабушка жила под Рязанью, но близ города. И это было частым явлением старых, затхлых автобусов. Я протянула ему пятьдесят рублей в виде потрепанной бумажки, которую мужик недовольно принял, убрав к остальным. Он закрыл двери и переставил ручник на коробке передач.
– А сдача? – после этого вопроса он посмотрел на меня более недовольно, как будто я из его личного кармана тридцать рублей вытаскиваю.
Без слов мужик практически кинул мне тридцать рублей. Да таких грязных и теплых, что приспичило срочно вымыть руки. До конца поездки я решила ни до чего не дотрагиваться больше.
***
До прибытия в Москву оставалось сорок минут, я проспала два часа, но шея затекла, и сон прервался. Не стоило дочитывать книгу, сейчас у меня бы было хоть какое-то занятие.
Осмотревшись, я обратила внимания, как мало со мной едет людей. Хотя чего удивляться, сегодня же понедельник. Большинство на работе. Даже здесь.