Она протянула ему вязаную шапочку, которую когда-то вместе покупали на рынке в Таллине. Он терпеть не мог головных уборов и старался их не носить, разве что шляпу мог надеть. Но Дашенька тогда уговорила его купить эту шапочку, говоря, что она ему очень к лицу и он похож в ней на итальянского безработного. Он сдался, решив про себя, что всегда сможет засунуть это изделие эстонских кустарей поглубже в карман. А теперь она стояла перед ним, невесть откуда взявшаяся, словно только что спустилась из их ленинградской квартиры, и протягивала ему шерстяной комок. Он помедлил, надел шапку и сразу согрелся.
Они прошли ещё несколько десятков метров под ледяным ветром с колючим снегом и вышли к заброшенной сторожке. Покосившаяся избушка ждала их, холодно блестя стёклами двух окошек, будто напялила нелепое пенсне. Даша достала старинный портсигар, подаренный ей отцом на совершеннолетие (он тогда сказал, что хватит прятать сигареты и не стоит курить всякую дрянь), яркими переливами сверкнула россыпь крохотных камешков на крышке, открыла его и взяла сигарету.
-Хочешь? - предложила она Штефану, он отрицательно помотал головой - его сознание ещё не смирилось с мистикой Дашиного появления. - А я покурю.
Она щёлкала зажигалкой, но ветер задувал пламя. Тогда она догадалась прикрыться полой дублёнки, и тут же ветер бросил ему в лицо сизый дымок её сигареты с очень странным запахом.
-Дашенька, где ты взяла сигареты? - поморщился он.
-Ты же знаешь, я курю только то, что привозят папочке. Он специально для меня заказывает, - она глубоко и с удовольствием затянулась.
-Выброси сейчас же, слышишь?! - громко и отчётливо приказал он, и повторил: - сейчас же!
Она послушно выкинула сигарету в снег и поднялась по обледенелым ступенькам на крыльцо, дёрнула на себя дверь, обернулась.
-Мне здесь не нравится, - доверительно склонилась она в сторону Штефана, - там у нас такая роскошная весна, сирень на Марсовом поле буйствует... А тут злая зима, холодно! Пойдём уже домой, ладно? Чай будем пить...
Он смотрел на неё, слушал её голос с капризными интонациями и не верил своим глазам. Этой встречи не могло быть на самом деле. Не могло - и всё. И всё же это была она, его Дашенька, и она несмело требовала его возвращения. Но к кому обращалась она? Кто должен был вернуться с нею в Ленинград? Иво Рюйтель? Тогда это не к нему. Или всё-таки...Отчаяние, болезненное и тяжёлое, затопило его душу. А Даша стояла и спокойно ждала его решения, но в её бледно-голубых глазах уже вспыхивала обида, и губы начинали дрожать. От жалости к ней у него привычно защемило сердце:
-Дашенька, я не тот, кто нужен тебе. Произошла чудовищная ошибка, - он не договорил. Даша шагнула к нему, и его руки привычно обхватили её плечи, он прижал её к груди, поцеловал в лоб, - я не знаю, как сказать тебе...
-Ничего не говори, - она провела рукой по его щеке, - просто уйдём отсюда и всё. Но сначала согреемся. Вон ты какой заледенелый.
Она пропустила Штефана вперёд, захлопнула дверь. В избушке неожиданно празднично горело несколько керосиновых ламп, от их тёплого света на бревенчатых стенах колебались причудливые тени. На столе исходил паром самовар с медалями, стояли большие чашки, расписанные яркими цветами, варенье в хрустальных вазочках, баранки, конфеты - словно их ждали.
-Ну сейчас погреемся, - она небрежно сбросила дублёнку на гнутый стул, придирчиво оглядела стол, - смотри, варенье малиновое и крыжовенное - всё, как ты любишь. Садись же! Что толку стоять, когда чай на столе?
Он не хотел чая, но подсел к столу. В этой нарядной избе всё казалось театральным, ненастоящим, словно умелый реквизитор разложил необходимые предметы: бутафорские баранки и конфеты - подготовил сцену для спектакля, а сам удалился, как и положено, за кулисы. Какой спектакль здесь сейчас представят? Драму? Комедию? Даша здесь привычно расположилась. Она не находила ничего странного в этой выморочной избе. Аккуратно налила себе очень крепкого чая, подцепила прозрачную ягоду крыжовника из вазочки, съела и облизала ложечку.
-Папочка велел не задерживаться. Велел забрать тебя - и всё, - деловито сообщила она, с шумом прихлёбывая чай.
-Что я - мешок с картошкой или чемодан? - насупился он. Головная боль вылилась в раздражение: - и потом ты даже не спросила, захочу ли я вернуться!
Она широко распахнула влажно заблестевшие бледно-голубые глаза, растерянно захлопала ресницами:
-Ты хочешь здесь остаться? Да?! Здесь, среди этого снега? Хочешь сидеть в старом доме с керосиновой лампой? Но почему? Разве плохо тебе было у нас? Или... или ты хочешь бросить меня? - она отшвырнула ложечку и горестно сжала руки, - но я же тебя люблю... Вспомни...
-Дашенька, пожалуйста! - он тоскливо разглядывал темень за окном. Ему не хотелось причинять боль её чувствам.