Вероятно, только один человек сумел бы это сделать — Йожка Баняс. Но он куда-то исчез.
Теперь она уже не внимала словам Павла, не слышала их. Вспомнила, как гуляла тогда с Йожкой. Наверно, надо было с ним пойти — обиделся и уж больше ни разу не заходил к ней. Она осторожно расспрашивала о нем и узнала, что он купил себе еще две машины и что где-то у него есть любовница, разведенная женщина с детьми, держит гостиницу.
Сукин сын, негодяй, свинский потомок дурака-трактирщика… На глазах ее выступили злые слезы — она все еще видела перед собой его красивое лицо с тонким носом и большими губами.
Павел заметил, что она расстроена, и ему почудилась в этом реакция на его слова. Он обнял ее покрепче, счастье его было безграничным.
Так подошли они к самому берегу реки, и тут он вспомнил о сверточке в кармане.
— Это для меня?
Он кивнул, она развернула бумагу — платок был тонкий и прозрачный, цвета тающего снега, на зеленых ветвях сидело много пестрых птиц. Сумрак приглушал сочность красок, придавал им темно-пастелевый оттенок, но, как ни странно, вечерние краски были еще красивее дневных.
Она с осторожностью держала платок, чтобы нечаянно не порвать его грубым движением. Склонившись над водой, она ощущала каждое прикосновение к этому редкому материалу. «Кто бы мог ожидать такого…» — подумала она счастливо, и только сейчас ей пришло в голову, что надо что-то ему сказать. Она еще раз наклонилась над водой и увидела свое отражение рядом с темной тучей и улыбнулась ей:
— Вытащи-ка!
Потом она прижалась к нему. Она все еще не знала, как себя поведет дальше, но уже перестала думать о Йожке; злость, которую она еще минуту назад испытывала, уступила место тихой, блаженной и нерушимой пустоте.
— Говори что-нибудь, — приказала она, — что-нибудь веселое!
Она смотрела на него утомленными глазами: сумрак округлял его мальчишеские черты, и это ей нравилось.
— Мне хотелось бы все делать для тебя, — сказал он ей. — Все, что я теперь буду делать, все будет для тебя. Всегда!
Он замолчал, она тоже молчала и ждала, что же он станет делать.
— Подожди, — решила она наконец и, сняв платок, тщательно сложила его. Всю ее наполнила нежность. «Ах ты, мой козлик неловкий!» — говорила она про себя, будто долго ждала этих чувств, и так ей было легко, хорошо. Она положила платок на землю и стала дожидаться, когда же он ее обнимет.
А когда он поцеловал ее, она закрыла глаза и какое-то освобождение сошло на нее в эту минуту, оно заполнило ее мечтой о нем, о его прикосновениях.
Целовались они долго, потом он прошептал:
— Я тебя… я тебя… люблю, очень теперь люблю. — И снова хотел ее поцеловать.
Она оттолкнула его и встала. Он тоже поднялся. Но она повернула его спиной к себе, так что теперь он видел только темную воду, в которой отражался восходящий месяц, и слышал, как за его спиной шуршит сухая трава.
— Ну, — прошептала она очень тихо.
Они легли на теплую окаменевшую землю, его поразила белизна ее тела.
Она не раз говорила об этом со своими подружками — и здесь, и в городе, но сейчас немного боялась, стебельки трав кололи ее обнаженное тело, а вокруг стояла горячая духота.
Сейчас, когда ничему уже нельзя было воспрепятствовать, она хотела одного — отдалить это мгновение:
— Помнишь, как ты мне рассказывал о рыбах?
— О дельфинах?
— Да, — сказала она нетерпеливо. — Ты знаешь еще что-нибудь такое?
Он пытался что-нибудь вспомнить, но только поцеловал ее.
Губы ее были крепко сжаты.
— Что такое дельфин? — спросила она.
И тут он обнаружил, что ничего не знает. Дельфин плыл по воде, зеленый или белый, со светлыми глазами, а может и с темными, он даже не знал — большой он или маленький и чем питается, ему никогда не дано было этого знать.
— Ты будешь меня любить? — спросила она. — Все для меня сделаешь?
— Да. Все. Скажи, что ты хочешь.
Ей ничего не пришло в голову, и она только сказала:
— Лошадь, белую лошадь.
Она ждала, что произойдет что-то великое, что-то такое, чего ей не перенести, какая-нибудь страшная боль, что-то гораздо более волнующее, чем мысли о поцелуях или сами поцелуи, но ничего такого не произошло, через все ее тело пробежала дрожь, она тихонько вскрикнула, а потом лежала без движения с закрытыми глазами. Она слышала, что он что-то шепчет ей, но смысла слов не воспринимала; она засыпала, пробуждалась и сразу же засыпала снова и, наконец, почувствовала, что качается на теплых-теплых волнах, и тут только поняла, что это и есть то прекрасное, что рисовалось ей и чего она так ждала, — и она счастливо улыбнулась.
Он прижимал ее к себе, хотел, чтобы она не засыпала, чтобы что-нибудь сказала ему, но у него уже не было сил вернуть ее к себе, и он почувствовал на мгновение болезненную тоску одиночества.
