Знали его люди и по собраниям. Этому он тоже научился на военной службе: когда речь шла о капитализме или о первой республике, он всегда брал слово и рассказывал о своем детстве и своей молодости, как приходилось ему красть рыб и как жили они восьмером в одной комнате, как ходили босиком в школу и ели только сухую картошку с козьим молоком. В первый раз он взял слово потому, что его об этом попросил косоглазый капитан, но потом заметил, что рассказы его имеют успех — начальство похваливало, а председательствующий, подводя итог дискуссии, не забывал отметить его выступление такими словами: «Как убедительно сказал в своем выступлении товарищ ефрейтор…». Потом Шеман уже просил слово по собственной инициативе, а поскольку прочел несколько брошюр, в которых были объяснены все без исключения сложные явления мира, он мог дискутировать и о классовой борьбе, и о капитализме, и о войне на другом конце света, и о значении борьбы с уклонами.
Последние полгода своей службы в армии он работал на строительстве в качестве бригадника, а потом уже так и остался здесь. Он был знаком со многими начальниками и руководителями, некоторые относились к нему хорошо — мол, услужливый паренек, никому никогда не перечит, к тому же привозит из дома отличный самогон.
«…Кроме того, он самоотверженно относится к товарищам по работе, — заканчивал председатель, — проявил себя политически активным, поэтому мы считаем, что ему можно доверить у нас руководство культурой».
Еще в те времена, когда он был новобранцем, он был не только робок, но и усерден в выполнении приказов — ведь как-никак он понимал, что пришел из захудалой деревеньки и что все остальные по образованнее его, и все же сообразил, что наибольшие возможности теперь открываются как раз перед теми, кто был обездолен; и когда раз-другой его поощрили, сказали, что он активный и способный, более активный и более способный, чем другие, он в это охотно поверил и уже знал наверняка, что кое до чего может и дослужиться.
— Пусть покажется! — выкрикнул кто-то.
— Покажись, товарищ Шеман, — обратился к нему председатель.
Он встал, приподнялся на носки.
— Шпана, — констатировал тот же голос. Шеман снова мог сесть. «Погоди, негодяй!» — подумал он и с удовлетворением стал следить за руками, которые поднялись в знак доверия к нему.
— Ну, я поздравляю тебя, — сказал Павел.
— Не хочешь вечерком… немного по этому поводу?..
Но у Павла Молнара вечером была школа — он учился еще, как маленький мальчик: в нем всегда было что-то ребячливое, и мало кто относился к нему всерьез. «Из тебя тоже может что-нибудь получиться, — подумал покровительственно Шеман, — какой-нибудь бумагомаратель, но с такими-то мы уж как-нибудь справимся».
Когда Шеман возвращался домой, кто-то неожиданно положил ему руку на плечо.
— Так что, товарищ, — и он узнал голос Йожки Баняса, — все только и говорят о твоих успехах.
Они не виделись по меньшей мере с год, но эта встреча совсем не обрадовала Шемана.
— Да что там, — пробормотал он. — А как ты?
— Вот все катаю, — сказал Баняс, — на пользу рабочему классу.
Йожка взял Шемана под руку и повел к своей машине. Заехали в грязный трактир на окраине города. Заплеванный пол, пивной дух, замызганный официант — все это не предвещало ничего хорошего. Шеман понимал, что следует как можно скорее уйти, но он продолжал сидеть, слушал сентиментального гармониста и остроты, которыми сыпал Йожка, язык его постепенно тяжелел.
За соседний столик сели две девушки — узкие юбки, намазанные губы, — они заказали по кружке пива. Шеману казалось, что они поглядывают на него. Шемана охватило волнение — давно он уже не был ни с одной девушкой. У порядочных успеха не имел, а. с такими пойти не отваживался.
Йожка наклонился к нему.
— Есть одно дельце — барыш что надо.
— Знаю я твои барыши.
— Тем лучше. Значит, знаешь, что не прогадаешь. — Он поглядывал на пришедших девиц. Та, что была покрупнее, сняла под столом туфли — у нее были длинные стройные ноги. — Речь идет о цементе, — сказал тихо Йожка.
— Оставь меня с этим в покое.
— Как хочешь. Ты ведь знаешь, я никого не принуждаю.
Шеман знал, что ему следует поскорее убраться отсюда, встать и покинуть это заведение, но он уже выпил и разомлел, а к тому же эти девицы. «Никак не успокоится, элемент!»— только и подумал он.
— Как хочешь, — повторил Йожка и снова наклонился к нему. — На таком строительстве мешок-другой, да и все десять — капля в море. — Он подмигнул длинноногой, девица засмеялась, потом вынула зеркальце и поправила слегка прическу. — Оглядел я это ваше строительство, сзади за насыпью, в течение двух часов ни одна сука не пробежала, там бы и оставить. Прикроешь толью, а сверху прижмешь парою досок. Ночью я все заберу. Для тебя никакого риску.
— Ты меня на это не подобьешь! — продолжал отказываться Шеман. — Рисковать из-за какой-нибудь сотни крон не буду! Плевать я хотел на твои деньги! Да разве деньги сейчас все решают? Только тебе этого не понять.
