Из кабины выскочили двое мужчин и торопливо стали сбрасывать доски. Действовали они на редкость ловко и уже через минуту сорвали толь. Шеман хорошо видел Йожку Баняса— тот стоял в кузове и внимательно всматривался в темноту. Один из мужчин подал ему первый мешок цемента — по всему было видно, что все скоро кончится.
Этот умел делать дела, восхищался Шеман. Такой элемент не пропадет. Всегда найдет дорожку, на которой кто-нибудь рассыплет для него денежки. А я, дурак, еще помогаю ему.
Но скоро им придет конец, подумал он злобно. Мы их быстро ликвидируем.
Еще только светало, воскресное утро, везде полная тишина, белый потолок, и на нем ползущая муха. Павел прикрыл глаза, внезапно его охватила тоска: от этой тишины, от белого потолка, от начинающегося дня, от недавно обрушившейся стены, от беззвучно приходящей пустоты…
Надо бы сегодня поправить порог, со стены ему тихо улыбался, показывая зубы, голубой парнишка со шляпой в руке, словно в его обязанности входило каждое утро оповещать его:
Стены еще пахли сырой известкой, они жили здесь всего несколько недель, а два года провели в маленькой двенадцатиметровой мансарде, окна на железнодорожные пути, скрипели тормоза, вагоны сталкивались друг с другом, стрелочники пересвистывались, а когда в комнате гасили свет, по стенам беспрестанно мелькали огни проходящих вагонов, огни фонарей, раскачивавшихся в руках железнодорожников, и каждую минуту вспыхивали веером и снова угасали искры.
Все это не очень мешало Павлу, но Янку угнетала теснота закопченных стен и душил воздух, пропитанный сажей. Она мечтала о собственном домике, где можно было бы и поставить сервант с блестящими стеклами, и положить дорожки из узеньких лоскутков материи. Да и теперешняя жизнь все еще была далека от той, которая возникала в ее всегдашних видениях. Она представляла себе светлую канцелярию, легкие движения пальцев по клавиатуре пишущей машинки, запах духов, два кожаных кресла — на одном из них, положив ногу на ногу и с сигаретой в руках, сидела бы она, на большом столе — два телефонных аппарата. А пока приходилось работать на пыльной текстильной фабрике, старые машины непрерывно грохотали, чуть не по восьми часов в день она не слышала ни единого человеческого слова и вдыхала горячий, полный пыли и тонких волокон воздух. Ей так всегда хотелось, чтоб у нее был собственный домик, и вот наконец-то это осуществилось; домик уже был — пусть в полуразрушенном городке, чуть не на самой границе, в получасе езды автобусом от работы, без окон, но все-таки свой. От старых хозяев осталась лишь лампа, сломанная супружеская кровать да кухонные занавески с голубым пареньком; пол был прогнивший, изъеденный грибком.
Они ездили сюда почти каждый вечер; усталые после трудового дня, они снова принимались за работу; несколько раз с ними приезжали сюда и Полда, и Михал Шеман, и Амадео — все помогали им, чтобы дом, наконец, стал походить на дом.
Теперь, казалось бы, Янка должна была быть счастливее, но этого не случилось.
Он услыхал, как она шлепает босыми ногами.
— Уже встаешь?
— Надо постирать. А ты что будешь делать?
— Не знаю. Надо бы порожек поправить.
Они сидели за столом друг против друга. Несколько воскресений подряд ему пришлось провести на строительстве, а теперь, когда они наконец остались дома и должны были бы дорожить каждым часом, вдруг пропал ко всему интерес.
— У Марии из нашего цеха рак горла, — сказала она. — Это все от пыли.
Обвал стены на строительстве вывел всех из равновесия. Бригада уже привыкла к похвалам, так привыкла, что и не замечала их, но теперь, когда всех затаскали по собраниям, когда то и дело вызывали на допросы, им стало казаться, что вокруг одно непонимание и несправедливость.
— А ты знаешь, эту косую немку? У нас еще работала? Теперь уже в молочной продавщицей, я сама ее там видела.
Янка думала только о том, как бы покинуть темный гудящий цех фабрики, где жизнь нудно текла, наматываясь на тысячи деревянных веретен.
В чем бригада может быть виноватой? Каждый из них был уверен друг в друге, ошибку следует искать где-то в планах, и главное, им было непонятно, почему прошла неделя, а Алехин все еще не вернулся в бригаду; видно, все-таки произошла какая-то ошибка, значит, они обязаны выяснить это недоразумение. Наконец решение было принято, они отправились в тот длинный барак, в котором находились заводские канцелярии, пошли только втроем. У Шемана как назло в это время было важное собрание. Ни один из пошедших не был оратором, дожидались своей очереди перед многими столами, никто не мог и даже не хотел понять, в чем дело, и как вообще они могут что-либо утверждать, именно они, подозреваемые виновники катастрофы. И это ожидание, и удивление, и строгие взгляды лиц, обладающих полномочиями и не обладающих ими, живых и увековеченных, постепенно лишили их всякой уверенности.
Последние двери вели в партком.
— О, мадонна миа, пойдемте-ка лучше домой! — сказал Амадео.
