– Вы представляете, прямо посреди дежурства ушёл. Посчитал что-то там в табеле, сверил с рабочим графиком, понял, что уже в этом месяце переработал, собрал вещи и свалил ночевать домой.
Или:
– Ого! А Султанов у нас опять в отпуске, что ли? Недавно ж был!
– Да он что-то там по сусекам наскрёб, сказал: недодали ему...
– Ну пусть отдыхает, бедняжка. Перетрудился, – коллеги смеялись в курилке, подтрунивали – абсолютно беззлобно, словно над проказами не в меру расшалившегося мальчонки, и даже завистливо вздыхали:
– Эх, я бы так не смог.
Маму мою Султанов почему-то невзлюбил с первого дня. И все восемь лет совместной работы она собиралась на смену с Султановым, как на каторгу. Казалось бы, если он почти никогда не появляется на рабочем месте, где ж они успевали ссориться? А вот, находилось время. Пройдёт мимо, зыркнет на маму, скажет:
– Анастасия Сергеевна, что на вас за костюм? Вы нашу больницу с неонатальным центром перепутали? Что это за мишки и зайчики?
Первое время мама отшучивалась, говорила, что так веселее и пациентам радостнее, но Султанов становился всё злее и отпускал гневные реплики.
– Я вас уже спрашивал: что на вас надето? Пытаетесь ярким внешним видом отвлечь пациента от своей косорукости? Так он, дорогая моя, боль почувствует от укола хоть вся Винни-Пухами разрисуйся! Уколы делать – навык нужен и мастерство, а у вас ни того, ни другого.
Скажет и пойдёт. А у мамы потом всё из рук целый день валится, и абсцесс на ягодице у какого-нибудь пациента ровно в эту смену появится.
– Я ж говорил – косорукая, – выскажется Султанов. А мама точно знает, что этого пациента ни разу не колола…
Издевался над ней Султанов знатно, несколько раз доводил до слёз да так, что мама ещё и дома, вспоминая его высказывания, заходилась в рыданиях.
Мне в маминой больнице доводилось бывать редко. Один раз я попросился сам. Мне тогда было лет восемь или девять. Мама согласилась меня взять на целые сутки, хотя бабушка была против этой затеи. Но я уговорил!
Помню, студенты катали меня по коридору в приёмнике на железной дребезжащей каталке. И надо мной проносились длинные лампы, сливающиеся в две параллельные жёлтые полосы, будто рельсы из мутноватого света, кое-где переходящие в пунктирную линию из-за отрывистого мерцания какой-нибудь одной строптивой секции.
Тогда я даже заночевал в пустой палате. Из окон был виден широкий проспект с движущимися по нему автомобилями, трамвайные пути и круглая башня студенческого общежития, выглядящая будто советская игрушка, где надо было в ряд выставлять разноцветные шарики. Полуночники-студенты долго не гасили свет. Я сидел у окна и смотрел, как меняется положение освещённых окон, как скользят по занавескам чьи-то тени, как выходят на балконы молодые ребята и вместе курят, обмениваются тетрадями или перелезают друг к другу через железные перила…
Другое памятное посещение было позже. Лет в тринадцать. Я тогда сломал руку, и мама привела меня на контрольный рентген к себе на работу, чтобы не стоять очередь в поликлинике. Тогда-то и случилась та самая история с доктором Султановым, которую в моей семье принято было считать едва ли не рождественской сказкой.
В назначенное время мама встретила меня в холле больницы Ореста Крестовского. Мы поднялись на лифте до третьего этажа, миновали длинный коридор. Я задрал голову и снова засмотрелся на лампы. Мне почему-то очень нравились эти длинные колбы, заполненные светом, будто джедайские мечи.
Из дверей рентген-кабинета вышел невысокий лысоватый дядечка лет пятидесяти или чуть старше в зелёной хирургической пижаме. За ним в дверном проёме высился огромный широкоплечий мужчина в белом халате, изрядно тесном, едва ли не рвущемся на рукавах под воздействием крепких мускулов и доходившем врачу только до середины бёдер. Под халатом видны были чёрные джинсы с металлическими цепочками и футболка с изображением рентгеновского снимка грудной клетки.
Я тогда мысленно хихикнул, что до таких размеров его разнесло от постоянного контакта с радиацией.
– Заходи ещё, Олежа, – зычно проревел великан в спину низкорослику. Мама в этот момент пискнула:
– Здрасьте, Олег Николаевич.
И следом сразу же – рентгенологу:
– Здрасьте, Валерий Владимирович, вот, сына привела, как договаривались.
Я кивнул и помахал рукой, всем видом изображая, что фоткать-то уже и нечего, но я готов, раз мама волнуется, да вдобавок разрешила прогулять пару уроков, чтобы «ещё раз убедиться, что всё в порядке»…
– Неужели это тот самый знаменитый доктор Султанов? – спросил я. Подростковая дерзость во мне расцветала тогда во всю мощь, поэтому я и не подумал понизить голос.
Низкорослый врач, ушедший едва ли на десяток шагов, обернулся, посмотрел на меня иронично-заинтересованным взглядом и осведомился:
– И чем же я, по-вашему, знаменит, молодой человек?