Если бы он вернулся. Не надо прежней романтики. Не надо ночных свиданий под луной. Пусть будет что-то животное, что-то плотское, какое-то слияние тел, если не душ. Пусть он берёт её силой, пусть принуждает к сексу, пусть вытворяет с её телом всё, что вздумается, лишь бы не уходил. Это будет дьявольский огонь, а не родное тепло, но она готова и на такое. Лишь бы перестать срываться на сына. Ведь это проекция, она понимала. Мужчины, которому она хочет сказать так много, нет рядом, поэтому она вымещает злость на том, кто есть. На сыне. Близости с Борисом не предвидится, и она подсознательно ждёт от Макса каких-то серьёзных поступков. Нет, Господи, она не планирует переспать с собственным сыном, она просто хочет побыть женщиной – капризной, взбалмошной, обидчивой. Но только для того, чтобы обняли, согрели, прижали к груди, поцеловали в макушку. Макс может обнять, но сыновье тепло не восполнит пустоту внутри. Ей нужен рядом
Где он шляется, несносный мальчишка? Хоть бы он не был сейчас с этой девкой. Аварией…
– Ма-а-ам! – донёсся из коридора хрипловатый голос Максима. – У меня получилось! Получилось!
Сын заглянул в комнату, Марина даже на секунду не шевельнулась. Она не может это контролировать. Это чувство сильнее. Оцепенение спящей красавицы, ждущей поцелуя принца. Макс молит о прощении, но Марине нужно другое и от другого! Потом сам собой этот паралич отпускает, но прежде ни единый мускул не дрогнет, ни одна струна в душе не заиграет. Это больно и страшно, словно она спит и видит кошмар, в котором её сына пытают, а она не может ни броситься ему на помощь, ни заставить себя проснуться.
– Мам, у меня получилось. Я научился жонглировать. Очень круто жонглировать, – негромко повторил Максим.
Марина не шелохнулась. Она рассматривала змейки на обоях и мечтала, чтобы обняли, чтобы дали хоть немного тепла закаменевшей душе и мышцам. Запах спиртного, исходящий от сына, тоже оставил её равнодушной. Она ещё будет ругаться, но не сегодня.
Макс тихонько прикрыл дверь к ней в комнату.
«Я решил выполнить твою просьбу… », – вспомнила Марина слова Бориса, на которые в разговоре не обратила внимания. Вот что это значило. Он всё-таки пожелал Максу удачи…
Я люблю рассматривать потолочные светильники. С детства, с тех самых пор, как впервые прошёл, задрав голову, по коридорам больницы, где работала моя мать. Я видел их великое множество – маленьких, прямоугольных и выпуклых, как кусочки белого шоколада; прямоугольники побольше, похожие на целую плитку; выстроенные в линию или проложенные параллельно друг другу группами по три-четыре, под плафонами и без. Сейчас, разместившись на пластиковом лежаке общественной бани, я разглядываю круглую стеклянную таблетку, прикреплённую к потолку, от неё тянется в сторону длинная светящаяся трубка, отчего вместе они напоминают восклицательный знак или маятник больших часов.
Я напарился. Сегодня без веников. Не люблю веники. Изредка беру можжевеловый, но и то потому, что мне нравится потом рассматривать отметины на коже – многочисленные красные точечки, которые можно принять за аллергическую реакцию, но нет, это поры так причудливо реагируют на столкновение с зелёными иглами.
Окунувшись в ледяную воду, я постелил полотенце на лежак, устроился поудобнее, и вот уже минут пятнадцать рассматриваю потолок. Мимо проходят люди разных возрастов, оттенков кожи, несхожие по степени развитости мускулатуры. Мне нет до них никакого дела, я вижу их боковым зрением, полностью сосредоточившись на светлом кругу под потолком, соседствующей с ним длинной лампой и трещинах на давно не обновлявшейся побелке.
Возможно, кто-то из этих людей однажды станет моей жертвой. Не исключено. Любой из них может оказаться записанным в одну из тетрадей.
Если кто-то из вас подумает, что киллер Монетка – как меня окрестили в городе – это благородный мститель или блестящий психолог, стремящийся разобраться в сути чужих конфликтов, то вы ошибаетесь. Из двух человек – заказчика и жертвы – я никогда не выбираю того, кто, на мой взгляд, больше заслуживает смерти. Нет и близко ничего подобного: ах, какая у него насыщенная жизнь, как будет жалко, если она вдруг прервётся. Или: ох, это его первый серьёзный просчёт, разве можно из-за такой ерунды пожелать человеку попасть под трамвай!