Вот и у матери… Окей, была хмурая, а через полчаса расцвела. Всё ж ясно. Поругались – помирились. Но она балансировала между злобным настроением и… никаким. Обычным. Ровным. Как ещё сказать-то? А значит, большую часть жизни мама несчастна. Таким был вывод, сделанный Максом. И ещё он очень боялся: научится жонглировать, поступит в училище, выйдет на манеж с классным номером, круче Киссовского и всех прочих, а маме все его успехи подтянут настроение не до счастья, а только до
Мама мотивирует всех, но не себя. Может, она из тех, о ком сама говорит «ох уж этот коучи – что учи, что не учи»? Может, ей тоже нужен коуч… Или психотерапевт… Макс шептал эти мысли в своей голове едва слышно. Потому что страшно даже представить, как это: посметь такое подумать, что маме пора в психушку! А если ей, то, может, и ему тоже?
«Да нет. Ей не в психушку надо. Ей бы просто сына нормального. Удачливого…»
– Чай буду. – Макс улыбнулся, потому что если не улыбнётся и откажется от чая, мама снова обидится, струи хорошего настроения едва-едва подняли неустойчивый поплавок, он неуверенно качается и не так уж много надо, чтобы потоки прекратились. Хоп – и настроение снова на нуле.
«Надо покончить с собой, избавить маму от обузы. Тогда она сможет смело привести урода в дом», – подумал Макс.
– Я купила пирожные, – мама тоже улыбалась, но складывалось ощущение, что её мысли близки по духу к Максовым. Вроде как тоже подумывает: не свести ли счёты с жизнью?
«Выкрасть, что ли, как-нибудь её телефон, – подумал Макс, – посмотреть, с кем она там болтает. Написать этому уроду пару ласковых…»
– Ма-а-ам, – он вдруг решился снова завести разговор, прекрасно понимая, что толку и в этот раз не будет, – почему ты одна? Ты же красивая, не очень старая женщина…
– Масик. Не. Начинай, – сказала она с точками.
– Но ты ведь грустишь, я вижу…
– Макс. Я. Попросила.
Черты её лица напряглись и затвердели.
– За «красивую женщину» – спасибо, – Марина улыбнулась, – а слова «не очень старая» оставлю без комментариев…
[1] Александр Николаевич Кисс — советский цирковой артист, жонглёр, режиссёр, народный артист РСФСР.
Марина себя ненавидела.
Ненавидела за то, что никак не могла отучиться писать Борису. Ненавидела она и Бориса – за то, что он никогда не пишет первым. Ненавидела свои перемены настроения, зависящие от этой переписки.
Словно юная влюблённая, поглядывала на погашенный экран телефона – не заморгает ли световой индикатор сообщений? А иногда нарочно выключала уведомления, чтобы случайно открыть мессенджер, конечно же, совершенно забыв о письмах от Бориса, а там – о, чудо! – заветное послание.
Марина перебирала в голове поводы, по которым могла бы ему написать. И размышляла – стоит ли ей поделиться пришедшей в голову мыслью с Борисом немедленно или подождать? Не прошло ли неприлично мало времени с прошлого письма? Она хватала телефон, едва появлялась хоть малейшая тема для сообщения.
Вообще Марина частенько вразумляла себя не писать людям внезапно пришедшие в голову мысли немедленно. Никто и никогда не знает точного времени появления у нас в голове той или иной идеи, так зачем же судорожно рыться в карманах куртки или в сумочке, чтобы тотчас же набрать текст? И всё равно день за днём отмечала за собой эту идиотскую привычку.
Мысли, которыми следовало поделиться с Борисом, она сортировала, словно грязные футболки: эту ещё можно носить, а вот эту давно пора прополоскать в порошке. Читай: эту ещё не пора печатать и отсылать, а вот другая прямо просится, аж невтерпёж! Порой она с трудом завершала встречу с коучи, если мысль, придуманная для Бориса, посещала её во время рабочей сессии.
Притяжение к Борису казалось ей мучительным. И в то же время совершенно непреодолимым. Напиши он ей: «Приезжай немедленно», – понеслась бы на край света; сказал бы: «Выходи за меня замуж», – расписалась бы с ним в любом захолустном ЗАГСе без свидетелей и гостей. Велел бы бросить всё, сменить профессию, сдать Макса в детский дом – решилась бы и на это. Решилась бы. Испытывая жгучую ненависть. К себе. И к нему. Это не любовь. А если и любовь, то нездоровая. Зависимость. Болезненная и разрушительная.
Более того, Марина знала: это не её чувство. Эту страсть пытается навязать ей Борис.
«Во всех сказках написано, что нельзя оживить мёртвого и заставить полюбить, – увещевала она себя, – но ведь то, что я испытываю – не любовь! Это патология! Длиной в шестнадцать лет…»
Дольше даже. С 2005 года…
Сначала-то и правда была любовь. Сильная, жгучая, страстная. Взаимная. Марина не сомневалась в этом. Все первые годы отношений казались сказкой. Оба совсем юные: Борька в январе отметил совершеннолетие, ей самой в мае исполнится семнадцать…