– Пока он ждал, он еще раз рассмотрел бумагу. Сомнений не было: Фран– кевиц воспроизвел рисунок по памяти, а потом пытался его сжечь. Этот факт поднял в мозгу Блока тревогу. Кто еще видел этот рисунок? Блок должен был это знать, и единственным способом узнать это было сохра– нить Франкевица живым.– Мне нужна скорая помощь! – сказал он геста– повскому военному врачу, подошедшему к телефону. Он дал ему адрес.– Приезжайте как можно быстрее! – почти прокричал он и повесил трубку. Блок вернулся к Франкевицу, убедиться, что тот еще дышит. Если сведе– ния умрут вместе с этим уличным художником-гомосексуалистом, тогда собственную шею Блока обнимет петля.– Не умирай! – приказал он Фран– кевицу.– Ты меня слышишь, подонок? Не умирай!
Бутц сказал: – Господин? Если бы я знал, что вы не хотели, чтобы я убил его, я бы так сильно не бил.
– Ничего. Давай выйди и дождись скорой помощи.– После того как Бутц процокал на улицу, Блок обратил внимание на холсты, стоявшие у мольберта, и стал их перебирать, откладывая в сторону, боясь отыскать какой-нибудь рисунок, подобный тому, что сжимал в кулаке. Он ничего не нашел, но это его не успокоило. Он проклинал свое давнее решение не уничтожать Франкевица, но ведь была вероятность, что понадобилась бы еще подобная работа, и довольно было одного художника для такого задания. Франкевица на полу охватил приступ кашля, и он сплюнул кровью.– Заткнись! – заорал Блок.– Ты не умрешь! Мы сможем удержать тебя живым! А затем мы все же тебя убьем, так что заткнись!
Франкевиц подчинился команде полковника и впал в беспамятство.
Гестаповские хирурги склеят его, размышлял Блок. Они скрепят ко– сти проволокой, зашьют дыры и вставят суставы на место. И тогда он станет лучше прежнего Франкевица, а наркотики развяжут ему язык и за– ставят говорить: зачем он нарисовал эту картинку и кто ее видел. Они слишком далеко зашли со Стальным Кулаком, чтобы позволить провалить такую затею этой лежащей на полу отбивной.
Блок уселся на диван цвета морской волны, с подлокотниками, на– крытыми расшитыми покрывалами, и через несколько минут услышал, как загудел клаксон подъезжавшей «скорой помощи». Он рассудил, что боги Валгаллы посмеялись над ним, потому что Франкевиц все еще дышал.
– Тост,– поднял свой бокал с вином Сэндлер.– За Сталина в гробу!
– За Сталина в гробу! – эхом повторил кто-то, и все выпили этот тост. Майкл Галатин, сидевший за длинным столом напротив Сэндлера, выпил не задумываясь.
Было восемь часов, и Майкл находился в номерах полковника СС Эриха Блока, в компании Чесны ван Дорн, двух десятков нацистских офи– церов, немецких сановников и их подруг. Он был одет в черный смокинг, белую сорочку с белой бабочкой, а справа от него была Чесна, одетая в длинное черное платье с низким вырезом, в котором жемчужины укрывали кремовую пухлость ее грудей. Офицеры были в отглаженной парадной фор– ме, и даже Сэндлер сменил твидовый костюм на официальный серый. К то– му же он оставил свою птицу в своих номерах, факт, который, казалось, снял напряжение со многих, в том числе и с Майкла.
– За Черчилля под надгробным камнем! – предложил сидевший через несколько стульев от Чесны седоволосый майор, и все, включая Майкла, весело выпили. Майкл обежал взглядом стол, разглядывая лица гостей на обеде. Хозяин номера и его адъютант с подкованными ногами отсутство– вали, но молодой капитан рассадил всех и повел застолье. После не– скольких общих тостов, за погибших моряков-подводников, за храбрецов, расставшихся с жизнью под Сталинградом и за сожженные трупы в Гамбур– ге, официанты в белых куртках стали вкатывать блюда на серебряных те– лежках. Главным блюдом был зажаренный кабан с яблоком в пасти, кото– рого, заметил Майкл, к общему удовольствию поместили перед Гарри Сэн– длером. Охотник явно сам застрелил этого зверя вчера в лесном охот– ничьем заповеднике, и по тому, как он отрезал пласты жирного мяса и накладывал их на тарелки, было ясно, что Сэндлер умел обходиться с ножом для резки мяса не хуже, чем с ружьем.
Майкл ел сдержанно, для него мясо было чересчур жирным, и прислушивался к разговорам с обеих сторон. Такой оптимизм, согласно которому русские будут отброшены, а англичане приползут к ногам Гит– лера с мирным договором, оправдывался только хрустальными бокалами и попахивал цыганщиной. Голоса и смех стали громче, вино лилось, а офи– цианты продолжали подносить еду, и абсурдность стояла в воздухе так густо, что Гарри Сэндлер мог бы нарезать ее ножом. Такова была еда, к которой эти нацисты были привычны, и, похоже, их желудки хорошо при– нимали ее.
