Чаша страдания полностью

«Общепризнано, что никакая наука не может развиваться и преуспевать без борьбы мнений, без свободы критики. Но это общепризнанное правило игнорировалось и попиралось самым бесцеремонным образом. Создалась замкнутая группа непогрешимых руководителей, которая, обезопасив себя от всякой возможной критики, стала самовольничать и бесчинствовать».

Когда остальные прочли это, то смущенно переглянулись:

— Вы уверены, что надо вставить такое?

— Я отвечу за это сам. А там пусть разбирается тот, кто станет редактором окончательного варианта.

Профессор Перельман написал:

«Н. Я. Марр внес в языкознание неправильную, немарксистскую формулу насчет языка как надстройки и запутал себя, запутал языкознание. Невозможно на базе неправильной формулы развивать советское языкознание.

Н. Я. Марр внес в языкознание другую, тоже неправильную и немарксистскую формулу насчет „классовости“ языка и запутал себя, запутал языкознание. На базе этой неправильной формулы, противоречащей всему ходу истории народов и языков, развивать советское языкознание было бы ошибкой».

Это тоже вызвало недоумение, но Перельман настоял на правильности написанного. Другие ученые тоже представили языкознание в новом свете, ссылаясь только на работы Маркса и Энгельса.

«Послушать Н. Я. Марра и особенно его „учеников“ — можно подумать, что до Н. Я. Марра не было никакого языкознания, что языкознание началось с появлением „нового учения“ Н. Я. Марра. Маркс и Энгельс были куда скромнее: они считали, что их диалектический материализм является продуктом развития наук, в том числе философии, за предыдущие периоды»[43].

На работу ушло две недели. В конце каждого дня написанные от руки тексты сдавали одному и тому же человеку в штатском, по виду — переодетому офицеру госбезопасности, а он передавал их машинистке.

Берия появился снова через две недели, забрал все напечатанные тексты:

— Спасибо вам, товарищи профессора, вы хорошо поработали и будете вознаграждены. Самое главное: до конца вашей жизни ни одна душа не должна знать об этой вашей работе, ни одна душа, даже ваши жены. Поняли? Теперь можете позвонить женам и сообщить, что едете домой[44].

Всех рассадили по машинам и развезли по домам.

Жена профессора Ермакова встретила его со слезами:

— Я узнала, что завтра Ниночке вынесут приговор.

Костя Богатырев был самым старшим из компании Нины Ермаковой, ему было уже двадцать четыре года. Он отслужил в армии, воевал на фронте. Среднего роста, страшно худой, быстрый, подвижный, с длинным острым носом, он был очень эрудирован в поэзии, прекрасно знал немецкий язык, был хорошим переводчиком и заводилой в компании — он говорил больше и горячее всех. Ему прочили большое будущее в литературе. Кроме того, Костя был хорошо знаком с самим Борисом Пастернаком, обожал его творчество, часто с ним виделся и любил рассказывать о нем. Это, конечно, придавало ему вес в его молодой компании. Ко всему прочему, у Кости была необычная биография — он родился в Праге, где работал его отец, русский фольклорист. А мать Кости была немкой.

На вечерах у Нины с ним мог спорить только Миша Кудинов, немного моложе Кости и полная ему противоположность: высокий и нескладный губошлеп, тоже прекрасный знаток поэзии и переводчик, но с французского языка. Миша был хохотун, талантливый рассказчик, любитель анекдотов.

Володя Володин был младше всех, стеснительный, спокойный, очень рассудительный, он увлекался прозой, писал рассказы. Другие ребята из компании — Боря Камзин, Володя Карлов, Сережа Бочаров — тоже имели свои таланты и метили в литераторы. Многие из них были евреями или полуевреями из обрусевших интеллигентных московских семей.