— А верно, когда мы вместе проходили комиссию, я увидел на нем крест и еще подумал, что он чудак, раз верит. Нас там было несколько человек, я потом слышал, как доктор спрашивал его: «Вы верующий?» — и он ответил: «Да, я верую». А какой у них потом был разговор, я не слышал, потому что ушел, а он еще оставался.
— Ну и что, что был крест? Кому какое дело?
Виктор произнес подчеркнуто, как бы для того, чтобы его услышали:
— Значит, было кому-то дело.
Религиозный вопрос никогда не обсуждался, да и обсуждать было нечего — все выросли в атеистическом обществе, ни у кого не было верующих родителей, а если такие и были, то скрывали свою веру от детей. Но на этот раз разгорелись дебаты. Группа разделилась на два лагеря: большинство считало, что вера не должна мешать ничему, в том числе и учебе в институте:
— У нас церковь хотя и отделена от государства, но признается им.
Преданные комсомольцы горячились:
— Будущему советскому специалисту не к лицу быть верующим. Правильно сделали, что исключили.
— Ну, это уж вы слишком: испортили человеку всю жизнь, а вы говорите — правильно сделали.
— Он сам себе испортил: во-первых, вера — это идеалистическое заблуждение, а во-вторых — нечего было высовываться и показывать, что верующий. Никто бы не знал.
— Ага, значит втайне верить можно?
Руперт Лузаник рассеяно поводил плечами:
— Но все-таки: как можно исключать из института только за то, что веришь в бога?
— Может быть, нам надо пойти и выразить коллективный протест?
— Какой коллективный? Мы, например, не в вашем коллективе.
— Ну и черт с вами. А куда идти?
— Ну, в деканат, конечно.
— Дура ты, что ли? Декан человек хороший, он бы не исключил.
— Может быть, лучше прямо к ректору?
— К ректору, конечно, лучше. Только и это вряд ли поможет.
Виктор подытожил:
— Да не валяйте вы дурака: раз его исключили, никто не захочет помочь.
В душе у многих еще долго было такое горькое ощущение, будто они сами виноваты в исключении Коли Герасимова.
И вскоре вместо него в группу пришла новая студентка Римма Азарова из города Петрозаводска.
В первые дни Римма не понравилась Лиле — она курила, красила губы и ресницы, слишком громко смеялась и носила узкие юбки чуть выше колен. Это приковывало взгляды мужчин — и студентов, и преподавателей, — но Лиле это казалось вульгарным. Потом она стала замечать, что говорила Римма довольно умно, была остра на язык и подкрепляла свою речь смелыми словечками и жестами. Присматриваясь к ней, Лиля угадывала одаренную от природы натуру, только как будто чем-то обозленную. А Римма присматривалась к наивной и скромной Лиле и вскоре как бы взяла над ней шефство — неожиданно пригласила:
— Пойдем после занятий в кафе-мороженое. Ты бывала там?
— Нет.
— Там красиво и не очень дорого. А порции дают большие.
В такое шикарное кафе с мраморными стенами и роскошными люстрами Лиля пришла впервые. Взяли по порции крем-брюле, хотелось больше, но денег у обеих было мало. Римма рассказывала, что ее мать давно умерла, отец не женился, он военный доктор и его отправили служить в Германию. Она осталась одна, поступила в Ленинградский медицинский, жила у родственников, но у них большая семья и тесно. Используя старые связи отца, ей удалось перевестись в Москву: всегда хотелось стать москвичкой. Теперь ее проблема — получить московскую прописку, а пока что она снимает крохотную комнату далеко за парком «Сокольники». Закончила она так:
— Жизнь моя, в общем, невеселая. Но я надеюсь.
Чувствительной Лиле стало ее жалко, она лизала мороженое и поддакивала. Римма вдруг предложила:
— Тебе надо изменить прическу.
— Как?
— Я тебе сейчас сделаю. Пойдем в уборную, там зеркала.
В женской уборной перед кабинками была большая комната с красивыми зеркалами и мраморными столиками. Римма усадила Лилю, распустила ей волосы и стала укладывать: сделала модный пучок сзади. Потом протянула ей губную помаду:
— А ну-ка, попробуй, — и показала, как мазать губы.
Лиля смотрелась в зеркало прямо, поворачивалась боком и смотрелась в профиль, выпрямляла плечи — и видела в зеркале молодую стройную женщину.
— Римма, как ты думаешь, в меня можно влюбиться? Я красивая?
— Может, ты и не красавица, но очень интересная. Тебе надо быть раскованней и вести себя свободней, чтобы быть еще привлекательней. Знаешь, женщине, если она хочет нравиться, надо уметь испускать флюиды.
Лилины брови взлетели от удивления вверх, она расхохоталась:
— Испускать флюиды? Что это такое?
— Ну, знаешь, как самцы мотыльков находят самок, чтобы с ними спариваться? Самки испускают флюиды, что-то вроде особого аромата. Это и привлекает к ним самцов.
— Ну ладно, мотыльки так делают. А что женщине нужно делать для привлечения мужчин?
— У некоторых есть врожденное умение — вот, например, наша Фернанда. Я смотрю на нее и любуюсь — не очень красивая, а до чего все-таки хороша.
— Ну не все же как Фернанда…
— А если этого нет, то надо суметь выработать в себе.
— Выработать что?
