Через четверть часа они сидели у Худайкула во дворе на глиняном возвышении, устланном ярким полосатым паласом, возле водоема, под персиковыми деревьями. Худайкул разрезал для них на подносе скороспелую дыню-хандаляку, и двор наполнился сладким густым ароматом. Потом он угощал их зеленым и байховым — «фамильным» чаем, янтарно-прозрачным и агатово-черным виноградом, сочным сахарным абрикосом, пресными лепешками, замешанными на бараньих выжарках, и как венец всего этого угощения — вкусным рассыпчатым пловом, который Август и Надя, соблюдая обычай, ели руками. Для нее это было привычно, зато Август, смеясь и смущаясь своей неловкости, поминутно терял, сыпал жирный рис из своей ладони себе на колени, на ситцевый платок, расстеленный вместо скатерти поверх паласа.
— Я рада, что все так кончилось, — сказала Надя с облегчением, когда они, уже близко к полуночи, вернулись домой, на свою половину двора. — Теперь надо, чтоб это совсем-совсем забылось… Мне пришла в голову чудесная мысль. Понимаешь, все будет хорошо, — все, как прежде. И так все просто.
Август лежал рядом, молчал, курил. Легкий голубой дымок поднимался к белому кисейному пологу, под которым они спасались от комаров. Август следил взглядом, как дымок скапливался там, наверху под пологом, долго не таял, покачивался и приходил в движение, когда Август, забавляясь, вытягивал губы, точно собирался свистнуть, с шумом выдыхал вверх новую глубокую струю табачного дыма.
Летними ночами в маленькой комнатке с земляным полом и низким потолком было нестерпимо душно, и Надя с Августом спали во дворе, на широкой деревянной тахте, под пологом.
— Почему ты так равнодушен к тому, что я говорю? — спросила Надя.
— Нет, отчего же?.. Я просто слушаю тебя, — сказал он спокойно.
Август словно прислушивался к двум голосам: один, это был ее, Надин, голос, и Август слышал его отчетливо, ясно; другой звучал где-то очень далеко, в глубине души, и он не мог даже разобрать слов, не мог понять, чей это был голос: его ли собственный или чей-то чужой. Продолжая курить, Август мучительно прислушивался к этому голосу и вдруг неожиданно увидел себя входящим в знакомый шикарный ресторан на Невском проспекте… Перед глазами возник Петербург, уютный родительский особняк на Миллионной…
«Ах, вот что! Раскаяние! — мысленно сказал он себе с укором. — Ну, нет! Так быстро! Не может быть… Нет, нет… Не может быть! Я люблю ее, люблю… И не смогу прожить без нее ни дня… ни часа… нет, нет…»
Но голос в душе не умолкал, все что-то твердил свое, укоризненное, обидное, и Август вдруг вспомнил сегодняшнюю неприятность…
Надя слегка приподнялась на локте, вгляделась в его лицо.
— Скажи мне, родной мой, ты чем-нибудь опять недоволен? Ты сердишься на меня? Но ведь все так хорошо кончилось. И он сам пришел просить у тебя извинения.
— Я не сержусь, Надюша Я думаю, почему я всегда припишу тебе одни неприятности?..
— Что ты, милый! Это ведь ты дал мне счастье. Только ты. С тех пор, как ты приехал… из такого далека, я верю: значит — ты любишь меня. А большего… большего счастья мне не надо. Не надо! Не хочу другого. Никакого иного счастья не хочу.
Черный теплый шелк ее волос упал ему на грудь, горячие, сухие, шепчущие губы почти касались лица.
— Мы вдвоем… И никакого иного счастья я не хочу… Не хочу… Только б ты был всегда со мной… со мной, милый, родной…
— Но ведь сегодня ты гнала меня от себя, говорила, настаивала, чтобы я уехал.
Она молча посмотрела на него сквозь неясный сумрак, словно не понимала смысла сказанных слов, потом упала головой ему на грудь, зашептала:
— О, как ты жесток… Жесток! Но прости меня, милый. Прости. Ведь ты же знаешь — все это сгоряча. И зачем… зачем теперь ты делаешь мне больно?.. — жарко шептала она, чувствуя, как в груди снова поднялась знакомая сила, с которой ей сейчас придется бороться, потому что все хочется говорить и говорить Августу эти бессвязные, но полные чувства слова о счастье, о любви, а эта внутренняя сила велит ей сдерживаться.
Надя откинулась на подушку, сказала шепотом:
— Ты меня начинаешь пугать, Август. Я тебя не понимаю.
И как это часто бывало теперь в их отношениях, едва закрылся в груди ее знакомый железный замок и голос ее сменился, как Август словно сбросил с себя какую-то сонливость, встрепенулся.
— Что ты, Надюша! Это ты меня испугала сейчас! — сказал он, приподнимаясь на локте и склоняя свое лицо над ней.
— Я?!
— Да. Вот сейчас… сию минуту. Последними словами.
Он все ниже склонял над ней свое лицо, шептал бессвязные речи, а она молчала, смотрела на него близкими большими черными глазами.