Илья сделал, как советовал ему Михаил Федорович – отправился домой, где его ждал верный Аяврик. Проверив автоответчик, Новгородцев убедился, что никто ему не звонил: ни одна из его пассий не сочла нужным объявиться. Но Илье было все равно. Он уже привык к тому, что при такой-то работе личная жизнь находится на десятом месте. Женщинам, конечно же, требовалось внимание, а именно для этого у него катастрофически не хватало времени.
Аяврик, налопавшись, стал тереться о ноги хозяина, а потом отправился вместе с ним в спальню. Илья, приняв душ, повалился на кровать и включил телевизор. По местному каналу шли новости – разумеется, докладывали об аресте дяди Крюка. Затем последовал комментарий «эксперта» – на экране возникла круглая физиономия Ларисы Бормотухиной. И журналистка, на чьей необъятной груди сверкала замысловатая брошь огромных размеров, принялась потчевать зрителей жареными фактами, призывая их начать сбор подписей за смертную казнь в отношении Борщевского.
– Мерзкий убийца не должен коптить небо! – призывала она, басовито подвывая и сверкая неестественно белыми зубами. – Подумайте только, он ведь вполне может еще протянуть и двадцать, и тридцать лет, причем жить-то будет на деньги налогоплательщиков! Почему мы должны терпеть это? Прежнего дядю Крюка непременно казнили бы, если бы он не покончил с собой, и та же участь должна постигнуть его жалкого подражателя…
Зевнув, Илья выключил телевизор. Комната погрузилась во тьму. Аяврик, посвистывая и фырча, лежал в ногах и мирно дремал. Хоть Илья и чувствовал себя уставшим, заснуть он не мог. Ворочаясь с боку на бок, все думал о том, что произошло в Заволжске в последние дни.
Борщевский виновен, это было абсолютно точно. Тогда почему его терзают непонятные сомнения? Илья и сам не мог сказать, в чем дело. Однако Новгородцев не мог отделаться от ощущения, что и он сам, и Михаил Федорович Пономарев что-то просмотрели. В голове стали всплывать обрывки фраз. И вдруг Илье примерещилось что-то очень важное, позволявшее увидеть происходящее в совершенно новом свете… однако именно в ту секунду он заснул.
Разбудил его телефонный звонок. Новгородцев раскрыл глаза и уставился в потолок, думая о том, что дядя Крюк, наверное, совершил новое убийство, поэтому ему и звонят в такую рань. И только мгновением позже сообразил: дядя Крюк ведь уже пойман!
– Илюша, дело приняло новый оборот! – услышал он в трубке голос Михаила Федоровича. – Борщевский умер. Официальная версия – самоубийство. А неофициальная… Ну, ты лучше ко мне сейчас подъезжай. Несмотря на субботний день, я у себя.
Михаил Федорович был в своем кабинете – ходил из угла в угол и курил. Илья удивился: Пономарев бросил курить много лет назад, пропагандировал здоровый образ жизни, и вот на тебе! Значит, произошло что-то из ряда вон выходящее, раз он снова потянулся к сигарете.
– Проходи, садись, – кивнул удовлетворенно Пономарев, увидев ученика. – Кофе хочешь?
И, не дожидаясь ответа Ильи, пододвинул ему чашку. Затем, затушив сигарету, виноватым тоном произнес:
– Да, знаю, сорвался. Самому неприятно. Но это последняя!
И, смяв пачку, швырнул ее в ведро. А потом, запустив в чуб пятерню, заговорил о деле:
– В общем, Борщевского обнаружили повешенным в камере. Сидел он там не один, его специально запихнули не в одиночку – я надеялся, он будет перед сокамерниками хвастаться своими «подвигами» и, не исключено, скажет им, куда отрезанные головы дел. Потому что не верю я ему, будто он их в Волгу выбросил, наверняка схоронил в тайнике. Ты же знаешь, что настоящий дядя Крюк, то есть Онойко, тоже куда-то задевал головы своих жертв, и куда именно, мы до сих пор не знаем. И тело своей последней жертвы, Насти Панченко, непосредственно перед арестом успел надежно спрятать. Причем для родителей, конечно же, это был ужасный удар – мало того, что дочку потеряли, так ведь даже и проститься не с кем! Вот я и надеялся, что Борщевский будет бахвалиться. А вышло иначе.
Пономарев вздохнул, уселся в кресло, взялся за чашку, в которой плескался холодный кофе, потом махнул рукой и извлек из ящика стола початую бутылку коньяка. Разлив по двум стопкам, протянул одну Илье и продолжил:
– Да, все вышло иначе. Просчитался я! Потому что сокамерники, видимо, настропаленные дешевыми фразочками неугомонной Бормотухиной, решили устроить самосуд. Ну, и вздернули Борщевского. Конечно, будет расследование, ведь уже сейчас понятно, что никакого суицида не было, а произошло убийство. Однако я вот думаю… – Он залпом опрокинул в себя коньяк. – Да, я вот что думаю… Стоит ли в этом случае усиленно разбираться? Собственно, Борщевский получил то, чего заслуживал. Причем по полной программе. А то ведь еще попытался бы, как и Онойко, прикинуться психом, и его бы отправили на излечение в клинику вместо того, чтобы к стенке поставить или хотя бы приговорить к пожизненному.
Илья молчал, понимая, что Михаилу Федоровичу в первую очередь требуется не совет, а возможность выговориться.
