— Ну, ничего умник, сейчас ты получишь. И будешь сидеть как пёс в будке, возле батареи, у разбитого окна.
Главный бросился ко мне, и замахнулся ногой в пах. Я успел отбить ногу, арматурой по коленке. Тот взвыл и погряз в своих проблемах, лёжа на полу. Второй схватил стул, и швырнул. Я успел присесть, и стул застрял в разбитом окне.
Перемахнув через стол, я заехал арматурой в плечо горе охраннику. Тот завизжал, как резанный, хватаясь за плечо, и подпрыгивая. Чтобы человек не мучался, как следует засандалил ему между ног, и, схватив за свитер, швырнул под кровать. И тут в комнату ворвались ещё двое. Схватив бутыль с помидорами, я отправил его парням, чтобы закусили. Бутыль ударился в стену и осыпал их помидорами, зеленью и стеклом. Поднялся шум и вой. Комната превратилась в поле боя, где один человек, должен выстоять против четверых. Пиная ногами и одного и второго, на полу, я пробивался к двери, размахивая арматурой как шашкой. Трещали кости, и парни, уже не хотели меня удерживать в наручниках, и полном одиночестве. Один держался за живот, у второго была разбита голова, и кровь хлестала на пол.
— Передайте своему заказчику, что не друг он мне больше. И в следующий раз, когда надумаете заработать лёгких денег, подумайте. Чтобы эти деньги не застряли, как кость в горле.
Хлопнув дверью, я вышел из дома и оказался на пустынной улице. Вокруг стояла глухая ночь, кое-где выли собаки, и часы показывали почти двенадцать часов. Куда же меня завезли? Я пошел по заснеженной дорожке, и перемахнул не высокий забор. Где-то вдалеке маячили огни, и виднелась дорога. Я оглянулся на невысокий дом, который должен был оказаться моей тюрьмой, и не спеша побрёл в тишине по направлению в город, проваливаясь в сугробы. Хотелось в тепло, в горячую ванную и под одеяло. И чтобы никто утром не будил. Почему не получилось воспользоваться способностями Часовщика, не понимал. Они исчезли, и больше не проявлялись. Интересно, забыла меня Светлана, или всё-таки ждёт?
В камере не было туалета и спального места. Холод и сырость, от бетонных стен, пронизывали каждую клеточку мозга. Света неустанно ходила несколько часов, пытаясь согреться. Вспоминала школу, друзей, и студенческие годы. Мысли уносились далеко-далеко, оставляя на губах, едва заметную улыбку. Становилось легче, на душе, и она, стискивая губы и кулаки, смотрела в маленькое, за решётчатое окошко, под потолком, на редкие облака, причудливой формы.
Раздражал маленький глазок, в центре дверей камеры. Конвоир не отходил, внимательно наблюдая за девушкой. Света отворачивалась спиной, и уже не вздрагивала, от каждого щелчка и шороха. Хотелось в туалет, и Света терпела, не желая стучать в дверь, и требовать, чтобы её вывели. После обеда, камеру открыли, и охранник ткнул ей в руки, алюминиевую кружку, с чуть тёплой коричневой жижей. Света взяла кружку двумя руками, согреваясь, с отвращением глотая мутную жидкость. На чай это смахивало с трудом. Разве, что на напиток, сладковатый, с неприятной горечью.
— Через час в туалет, не раньше, — с ненавистью сказал охранник, зыркая красными, воспалёнными глазами. — Смотри, не сядь в уголок. Я всё вижу.
Он внимательно осмотрел все углы, и принюхался.
Тишина в коридоре убаюкивала. Света устала от ходьбы, ноги гудели, и она, сидя на табуретке, прислушивалась к звукам за стенкой. Лишь раздражал непрерывный кашель, где-то в коридоре. Он затихал, на полчаса, и затем снова превращался в настоящий собачий лай, надрывный и злобный. По наивности, Света думала, что её вечером освободят. Разберутся, поймут, что она не виновата, и выпустят. Теплилась надежда, и вера, что жизнь вернётся на круги своя, и она обязательно встретит Максима. От одних этих мыслей хотелось летать на крыльях. И Света как можно сильнее зажмуривала глаза, и чувствовала запах любимого человека и сладость первого поцелуя.
Сидя на маленькой, кривой, табуретке, она непроизвольно задремала, и чуть не свалилась на пол. От неожиданности вскочила, когда зазвенели ключи, и открылась дверь.
— В конце коридора туалет. У тебя минута. Время пошло.
Охранник поднял правую руку с часами и постучал по циферблату.
Света подняла высоко голову, и вышла в коридор.
— Бегом, сучка, — закричал охранник, и ударил дубинкой по двери.
Девушка вскрикнула, испугалась и помчалась по коридору, вздрагивая, и спотыкаясь. Когда она вернулась в камеру, на табуретке стояла тарелка с кашей, кусочек хлеба, и чай в кружке.
— Ужин, — рявкнул охранник.
— Мне здесь ночевать? — спросила она, и съёжилась, догадываясь, каким будет ответ.
— Нет, не здесь. В гостинице. Я тебя позже отвезу. На машине. Номер люкс готовят к твоему приезду. Убирают, и чистят.
— Знаете, так нельзя. Почему вы издеваетесь?
— Потому, что не люблю таких как ты, и прочих, сомнительных личностей, мешающих нормально жить в советском обществе, строить социализм. Я здесь двадцать лет, и насмотрелся всякого.
— Люди разные.
