Сложно было себе представить, что я останусь в живых так долго. А если ты солдат, то частная жизнь тебе не нужна. Поэтому перед тем, как покинуть Египет, я позаботился о своих делах, исходя из того, что к мирной жизни больше не вернусь никогда.
Еще летом 1941‐го я отправил двух своих дочерей в Южную Африку, где теперь они учились в школе в Дурбане. Я сделал на их счет несколько финансовых распоряжений, которые обеспечили бы их даже в случае оккупации врагом всего Ближнего Востока, и выбросил из своей головы семью на несколько лет вперед. Моя жена (наши отношения уже давно были в лучшем случае дружескими) осталась в Каире, работая на совершенно секретной должности в штабе регионального командования. Мы легко договорились о разводе и с помощью бельгийского посла в Египте быстро с этим разобрались. Через какое-то время она снова вышла замуж.
Я продал машину, избавился от гражданской одежды, отправил в Красный Крест те из книг, которые были уместны в больничных библиотеках, а остальные пожитки, включая фотографии и письма, просто оставил в двухкомнатной квартирке в Хавамдии.
Больше меня ничто не держало, бремя семьи было сброшено и забыто, а материальное имущество теперь помещалось в рюкзак и две сумки да еще спальник. И, конечно, все еще непобедимый «горшок», на котором я и отправился на свою войну.
Карьера «горшка» подошла к концу в городе Мерса-Матрух, где я оставил его в мастерской для небольшого ремонта, а сам со своими бойцами отправился дальше, в оазис Джагбуб. Через несколько дней, когда я вернулся забрать его, любезный молодой офицер сообщил мне: «Я тут все для вас устроил. Ваша машина не подходит для пустыни, и вообще для любой дороги, да и вообще это гражданская модель. Я отправил ее в тыл как не пригодную к ремонту на месте. Вот вам расписка – с ней можете получить новый транспорт в Файеде». Я поблагодарил его за добрые намерения, хотя пользы от расписки не было никакой, поскольку бедный старик «горшок» был моей собственной машиной и армии не принадлежал. Так бесславно закончил он свои дни на египетской свалке.
Импровизации и напора я никогда не любил, неконтролируемый риск всегда заставляет меня нервничать. Часы, которые я провожу, тщательно рассчитывая свои действия, напротив, доставляют ни с чем не сравнимое удовольствие. Медля и не спеша, я, безусловно, упустил массу прекрасных возможностей, в которых не был до конца уверен. С другой стороны, все предприятия, за которые я все же брался, обернулись каким-никаким успехом, а потери всегда были небольшими и легковосполнимыми.
Быть готовым в моем понимании не значит иметь жесткий план, разработанный до минуты: это, наоборот, серьезное препятствие на пути к успеху. Что мне хотелось сделать – так это заранее исследовать местность, узнать равнины, горы и долины, пески, скалы и болота. Заодно хорошо бы послушать местных: установить, кто командует вражескими войсками и чем он занимается, кто здесь мои друзья, до какого предела они готовы мне помогать и какими подарками их лучше задобрить. И вот тогда, вооружившись этим знанием и вернувшись со своими людьми, чтобы воплотить в жизнь свой злокозненный план, я смогу рассчитывать, что все осуществится как бы само собой. Иметь в голове общую картину, понимать, в чем твоя цель, и быть уверенным в том, что находится не только за ближайшим холмом, но и за следующим, и за еще одним, – этого достаточно, чтобы в нужный момент в моей голове без всяких мучительных усилий возник план действий.
Именно поэтому, добравшись со своим отрядом до самого оазиса Джагбуб, дальше я отправился один, взяв с собой только Саада Али Рахуму, еще одного араба-рядового по имени Хамид и значительный запас сигарет, чая, сахара и ситца на подарки и в качестве валюты.
Джебель-Ахдар
