— Ужасные мысли, мистер Стерджис. Гордиться тут нечем. Я был вне себя — столько вложить в него, а теперь... Потом я понял, что так может думать лишь себялюбец, жестокий и эгоистичный человек. Дурно подозревать ни в чем не повинных людей, которые и так уже хлебнули горя и страдания. У меня нет такого права. Теперь, когда вы мне сказали о миссис Рэмп, я чувствую себя еще большим...
Он покачал головой.
Майло спросил:
— Вы поделились своими подозрениями с детективами?
— Это было не подозрение, просто мелькнувшая... мысль. Недобрая мысль, пришедшая в момент шока, когда я услышал о случившемся. Нет, я не поделился ею с полицейскими. Но
— Как они отреагировали, когда вы сказали им, что я был здесь?
— У меня не сложилось впечатления, что они восприняли это всерьез — что вообще собирались серьезно этим заниматься. Было похоже, что они действуют наобум — как получится. Мне показалось, что они не предполагают потратить много времени на расследование этого дела.
— Почему?
— По их манере. Я к такому привык. Смерть — частая гостья в здешних краях, но крайне редко даст интервью для шестичасовых новостей. — Его лицо помрачнело. — Ну вот, опять пустился в рассуждения, а еще столько работы не сделано. Вы должны меня извинить, мистер Стерджис.
— Конечно, отец Эндрус. Спасибо, что уделили мне время. Но если вы что-то вспомните, любую мелочь, которая поможет этой девчушке, дайте мне знать, очень вас прошу.
У Майло в руке каким-то образом оказалась визитная карточка, которую он протянул священнику. Прежде чем тот успел ее сунуть в карман своих джинсов, я мельком взглянул на нее. Имя и фамилия Майло строгим черным шрифтом; под ними — слово «расследования». В нижнем правом углу — домашний телефон и код вызова.
Майло еще раз поблагодарил Эндруса. Священник казался расстроенным.
— Пожалуйста, не рассчитывайте на меня, мистер Стерджис. Я сказал вам все, что мог.
Когда мы возвращались к машине, я заметил:
— "Я сказал вам все, что
Держу пари, Макклоски излил ему душу — либо в виде официальной исповеди, либо на чем-то вроде консультации. Но ни в том, ни в другом случае ты этого никогда из него не вытянешь.
— Знаю, — ответил Майло. — Я когда-то тоже советовался со своим священником.
Мы прошли остаток пути до машины в молчании. На обратном пути в Сан-Лабрадор я спросил Майло:
— Кто такой Гонзалес?
— А?
— Ты сказал о нем Льюису. Мне показалось, это произвело на него впечатление.
— Ах это, — сказал он, хмурясь. — Давняя история. Гонсалвес. Льюис работал в Западном Лос-Анджелесе — он тогда носил еще форму. Мальчик с высшим образованием, со склонностью считать себя умней других. Гонсалвес — это дело, которое он запорол. Случай бытового насилия, к которому он отнесся с недостаточной серьезностью. Жена настаивала, чтобы мужа заперли, но Льюис решил, что степень бакалавра, причем по психологии, поможет ему решить проблему и без этого. Провел с ним душеспасительную беседу и ушел, довольный собой. А через час после его ухода муж порезал жену опасной бритвой. Льюис был тогда совсем мягкотелый — никакой позиции. Я мог бы погубить его, но предпочел смягчить краски в письменных рапортах и много говорил с ним, чтобы поддержать в это трудное время. Потом он стал жестче, осторожнее в поступках, больше не портачил — во всяком случае, заметно. Несколько лет назад стал детективом и перевелся в Центральный.
— Не похоже, чтобы он испытывал большую благодарность.
— Да. — Он крепче сжал баранку. — Выветриваются даже горы.
Немного погодя он продолжал:
— Когда я первый раз позвонил ему — позондировать почву относительно Макклоски и миссии, — он был холоден, но вежлив. Принимая во внимание историю с Фриском, на лучшее рассчитывать я и не могу. А сегодня это был любительский спектакль — он играл его из-за того занудного засранца, в паре с которым работает.
— Мы и они, — сказал я.
Он не ответил. Я пожалел, что напомнил об этом. Чтобы разрядить напряженность, я переменил тему.
— Клевые у тебя визитки. Когда успел обзавестись?
— Пару дней назад — моментальная печать на Ла-Сьенега, при выезде на шоссе. Купил коробку — пятьсот штук — по оптовой цене. Вот и толкуй о разумных капиталовложениях.
— Дай-ка посмотреть.
— Зачем это?
— Сувенир на память — не исключено, что она станет коллекционной вещью.
Он скорчил гримасу, полез в карман пиджака и извлек одну карточку.
Я взял ее, щелкнул тонкой, упругой бумагой и сказал:
— Класс.
— Мне нравится веленевая бумага, — откликнулся Майло. — Годится вместо зубочистки.
— Или вместо книжной закладки.
— Я знаю кое-что даже более конструктивное. Из них можно строить домики. А потом дуть на них и ломать.
У дома в Сассекс-Ноул он затормозил рядом с «севилем».
— Что у тебя дальше по программе?
— Сон, плотный завтрак, потом — финансовые подонки. — Майло поставил «порше» на нейтралку и газанул.
— А что насчет Макклоски?
— Не собираюсь идти на похороны.
Он опять газанул. Побарабанил по баранке.
Я спросил:
