– Да?
– Я хотела спросить тебя, – она сомневалась, стоит ли ей продолжать. – Почему ты никогда не называла меня мамой?
Для меня этот вопрос стал таким же неожиданным, как гроза в Сиэтле несколько лет назад, заставшая нас со Скоттом на обратном пути из Магнусон-парка: поехать за ежевикой было нашей общей идеей, и разочарованию не было предела, когда мы собрали чуть больше трети молочного пакета. Тем не менее, сухой теплый воздух и яркое солнце не дали нам долго переживать по этому поводу. Стоял душный полдень. Скотт снял с себя футболку и повязал ее на голову, а я спустила лямки майки, оголив плечи, чтобы загореть; мы шли и смеялись над очередной историей, которую он по обыкновению пересказывал мне как преданному слушателю. Мы даже не заметили, как все поменялось. Бывает, ясное небо в момент становится черным, покрываясь тяжелыми набухшими гроздьями спелого винограда, словно вдавленного в вышину. И поднимается такой неистовый ветер, что кажется, будто он собьет тебя с ног и играючи подкинет в воздух, как безвольную игрушку, чтобы потом больно ударить о землю. Ни за что, просто так. Ярость природы через несколько мгновений выплескивается мощными потоками воды, и каждая злобная капля заставляет неприятно ежиться, бежать вперед, то ли от отвращения, то ли от ужаса, – лишь бы достичь укрытия.
Тогда мы со Скоттом оказались в чистом поле, вокруг не было ничего. Мы неслись из последних сил, когда перед нами, на расстоянии четырех шагов, в землю ударила молния, подбросив вверх комья грязи вперемешку с травой. Что, если бы мы оказались на несколько секунд быстрее?
Я упала ничком и закрыла голову руками, Скотт подполз ко мне, беспрерывно считая секунды до первого раската грома после яркой вспышки.
– Бегом! – он практически поднял меня за шкирку, и я испуганно побежала вслед за ним, надеясь на то, что мы добежим до машины раньше, чем электрический разряд пронзит землю снова. Тогда мы успели и, оказавшись внутри, без промедления устремились прочь от того места. До сих пор помню животный страх, который вырывался из моего тела крупной дрожью.
Сейчас мои руки тоже дрожали, но не так сильно. Я поставила чашку на стол и, потупив взгляд, стала рассматривать свои пальцы, которые успели схватиться за край скатерти и нервно теребили его.
Я любила Сьюзан. И это чувство было для меня одним из немногих по-настоящему взаимных. Она сделала возможной мою нынешнюю жизнь, была рядом, пока я неуверенно шагала по непроторенной тропе к своему будущему, не давая мне оступиться, воспитала во мне те качества, благодаря которым я, по большому счету, добилась успеха. И теперь моим долгом было стать поддержкой и опорой для нее, более того, это было моим искренним желанием. Я до сих пор ценила каждую секунду, проведенную в доме Маккарти, и каждое слово, сказанное ею. И, если бы это было в моих силах, я исполнила бы все ее мечты, даже те, что были, увы, несбыточными.
Но при этом я никогда не называла ее мамой. Конечно, она не подавала виду, а я редко задумывалась о том, обидно ли это. Конечно. Я знала привкус горечи, которая каждый раз встряхивала нутро, стоило кому-то произнести, что я – «приемыш». Я никогда не отвечала идиотам, но внутри все сжималось в крохотный клубочек, стараясь закрыться от воспоминаний. Наверное, для Сьюзан слово «мама» значило нечто большее, чем для меня. Но, как бы я себя ни уговаривала, я не могла ее так называть: в моей памяти навсегда осталась женщина в сером драповом пальто…
– Я… я не знаю… Это не значит, что я тебя не люблю….
– Я понимаю, – ее морщинистая рука потянулась ко мне через стол. – Только помни, что ты – моя дочь, как бы там ни было. Просто… Просто хотелось тебе это сказать, вдруг не успею…
Ее глаза сделались влажными, и я переплела ее тонкие пальцы со своими.
– Не говори так… Даже не думай. Мне следовало бы повторять это почаще, но, если бы не твоя любовь, я не знаю, какой бы я была, и как сложилась бы моя жизнь. Я очень благодарна тебе! Спасибо за все!
Она потупилась в пол, но ее лоб нахмурился, и на брюки упало несколько соленых капель.
– Я люблю тебя… – сказала я почти шепотом.
Такие сильные слова нужно произносить едва слышно – так они быстрее дотрагиваются до сердца. Это было искренне.
Она сжала мои пальцы и потрясла рукой в знак благодарности.
– Я теперь все думаю: какое счастье, что у меня есть вы, потому что у Марвина…
Она расплакалась. Я осторожно встала, стараясь не задеть стоявшую на краю столика чашку, и устроилась на подлокотнике кресла справа от нее. Моя рука коснулась тонкого серебристого шелка ее блузки, и я стала рисовать на ее спине незамысловатые узоры. Пальцы плавно скользили по гладкой ткани, и вскоре я ощутила, что напряжение начало потихоньку сходить на нет, ее плечи расслабились и прекратили подергиваться в такт всхлипам. Когда она окончательно успокоилась, я прервала молчание:
– Ты сказала, он хотел, чтобы ты приехала к нему…
– К нам, – поправила Сьюзан, и, встретив мой взгляд, пояснила. – Это ведь и мой дом тоже. Я в нем росла.
Я понимающе кивнула.
– Когда ты собираешься это сделать?
