- Поставь привозную машинку с часами, пущай трясенье мерит. Поп вон люстру хрустальную купил, как, грит, затрясёт, так люстра и закачатся. Поставь.
- Ладно.
Завёл я этот сюсьмограф, поставил от хлопот дальше в кладовую. Вся деревня валом-валит. Когда, мол, часы остановятся, землетрясенье увидим. А они кроют, никаких трясений, значит, не наблюдается. Постоят, постоят мужики, да и уйдут.
Баба ходит на радостях раскорякой.
Пианино там, ковры, али статуи у соседей, повыменяли из города,- это, конечно, и мы завели, а сюсьмограф не каждому дано иметь.
Послушает это машинку - сюсьмограф, вздохнёт и со всеми нежностями в губы меня расцелует.
- Их-и, Васинька, во-от жизнь-то...
Я, конечно, как мужского пола делегат, должен молчать, но, однако, глаза на побывку отводил к стене.
Ушла раз жена в гости, я в переднем углу сижу - вспомнился мне тут профессор Николаев, пожалел я ихнее дешевое пребывание, про фронт вспомнил, а здесь будто качнуло меня чуть-чуть, как будто чемодан немецкий ляпнул за плечью.
Ничего, в момент прошло.
Вижу, однако, в окно - сметенье человеческое бежит к избе, баба впереди, а за ней мужики и особой стороной поп.
- Не пожар ли? - думаю.
Огляделся, понюхал - дыму не капнет.
Лупит баба моя в кладовушку, мужики за ней, слышу орёт:
- Омманул, паскуда, омманул.
Вбегает тут баба и, конечно, в бороду. Глаза норовит исцарапать и во всю щёку поврежденье мне.
- Что те трафило, мол...
А она на испуг орет:
- Омманул, потаскун. Говорил, землю затрясёт, измерит твоя машинка, ну... У попа чуть люстру не разбило. Мы-то, мамонька моя, бежим...
- Ах, ты разъязвите! - пошёл я в кладовку, стоит мой сюсьмограф и хоть бы на один глаз. И часы, конечно, идут в порядке.
Треснул я тут со злости по скуле бабу, та в перину. Мужики все ковры грязью утоптали - рады, хозяин не доглядел. Паскуда - народ пошёл.
Ревёт баба в перине,- обидно хоть кому. Полдня ревёт, день,- а потом и совсем слегла. Канитель. Без бабы по хозяйству как. Пришла тут какая-то залежалая бабушка, шаперится. Не доглядели - забрался вечером в кладовку телёнок, попёр с полки кулёк с просом, грохнулся кулёк на сюсьмограф, теля тут же забилась - прибежали, парень, а там вонь да щепки.
Сожрёт, думаю, баба меня,
Запер кладовку на замок, положил продуктов в котомь, в город отправился. Жизнь тогда существовала на коммунию, еду под линейку чистили. Который, конечно, поумнее - мог, а несмышлёному развёрстка - могила. Я от германских нашествий и пуль уцелел, мне эти развёрстки что...
Ладно. Прихожу это в совдеп, спрашиваю справочное отделение. Провели меня к барышне, народ, вижу, мелок пошёл и на кожу сер. Може с голоду, може с заботы - дело ихнее. Объясняю барышне:
- Где тут найти насчёт сюсьмографов?
Эта, конечно, шпентель поставила на мой мандат, делегирует меня к другой барышне, та, конечно, шпентель,- и к третьей. И понесло меня, парень, как понос, по этим самым колидорам.
Носило, носило меня три дня, и опять к той же барышне, от которой начал. Поставила она мне шпентель и говорит:
- Сюды-то, мол, и сюды. Там вам пояснят.
А поясненье мне вышло через три дома, рядом почти. Как показали, так и пришёл.
Пихаю в двери, не поддается. Дернул из мочи - грохнули поленья каки-то. Вижу, старичок в шубе выходит. Щурится, а нос от холода льдом покрыт.
- Что угодно? - спрашивает.
- Насчёт, мол, сюсьмографа. Не можете ль совет иметь?
Смотрю на нос-то его, на бровёшки, как быдто нарошно всё натыкано. Знакомо быдто.
- Профессор,- говорю,- их, да вить... их...
- Я,- говорит,- я Николаев. От голодного бедствия сюда бежал, думал лучше здесь...
Прошли мы в хибарку к нему. Со стен аж обои посодрал, пожёг, мебель тоже в отсутствии, а заместо стола - камень. Только в уголку соблюдаю под чехлом вроде музыкального граммофона.
- Продаёшь? - спрашиваю.
А он мне так подмигнул невиданно и на ухо пояснил,- самогон,- грит,для продажи из мёрзлого гоню.
- Можно рази?
- Очень просто. Однако дров не хватает и картошку трудно достать. Все дело изучение химии и минеральных веществ.
- Ладно,- говорю,- и тут ему объясняю насчет сюсьмографа. Говорит он мне - нельзя сюсьмограф исправить, поправляли раньше их в Германии, а там сейчас блокада и военное положение.
И здесь опять он попёр в политику, шубу распахнул, а в комнате, что на дворе - подоконник сплошь в снегу. Штанишки, как ране, виснут, запах от него нехороший, не то самогон, не то что... Жалко мне его стало на старости лет. Однако, профессор,- говорю:
- Нельзя ль, профессор Николаев, достать как ни на есть сюсьмограф тот. Продуктов я привёз,- бери, не жалко. Баба у меня четыре года верность блюла, да рази тут, господи...
Опять вспоминает профессор хорошее житьё, как ходили по землетрясеньям, а по мне-то житьё - гнусь. Я ему всё-таки про сюсьмограф. Он мне после разных жалоб и сообщает:
- Есть у нас в земельной отделе сюсьмограф, по нонешным временам какое кому дело до землетрясенья... А как его достать, мне неизвестно.
- Наше крестьянское сердце жалобное,- говорю я ему.- Получай пять фунтов масла, пуд картошки и десять фунтов муки пшаничной - доставь сюсьмограф.
Говорит мне тут профессор:
