— Я вернулась, — объявила она, ставя поднос на столик и присаживаясь обратно. Добавила — мягко, намного мягче, чем перед уходом: — Извини, если вдруг прозвучало резко. Просто… ты не представляешь, насколько мне там в одиночку было сложно.
— Представляю, — отозвался Женька, не поднимая головы. — Кто-кто — но я как раз представляю. Поэтому не могу тебя осуждать. Если ты там одна уже не справлялась, то…
Весь его предыдущий энтузиазм испарился, уступив место знакомой подавленности, и Оля на миг ощутила укол совести. Нет. Нельзя. Если она сейчас не сдержится и выдаст своё огорчение — значит, у неё уже никогда ничего не выйдет.
Так подсказывали беспощадные стрелки, замершие внутри тяжёлые стрелки часов, что опять пытались прийти в движение, снова подталкивали её к неминуемой судьбе. Или всё-таки наоборот?
Женька ещё что-то говорил, но она уже не слушала. Пришло время действовать.
Оля медленно потянулась к салфетнице, стоявшей в боковой части столика. Вытащила одну салфетку из стопки, неловко шевельнув рукой. Задела локтем стоявший прямо в центре стола стакан с колой.
Стакан пошатнулся и упал. Газировка хлынула с краёв столешницы.
Добрая половина колы выплеснулась Женьке на одежду.
========== Глава 35. Корень всех зол ==========
— Прости, пожалуйста, я дура криворукая! — воскликнула Оля, вылезая из-за столика. — Блин, это ж надо было… сильно попало?
— Да уж неслабо, — согласился Женька, разглядывая собственную одежду. Выглядело и впрямь плачевно: мокрые бурые пятна расплывались и на рубашке, и на бессменных джинсах. С сиденья он успел вскочить, и оттуда до сих пор капало на пол. — Как ты так умудрилась?
— Говорю же, дура криворукая, — раздражённо фыркнула Оля. — И, как назло, ничего рядом нет, чтобы просушить. У меня разве что салфетки, но они влажные… Извини, пожалуйста. Ещё и пятна, наверное, останутся.
— Ну, предположим, невелика потеря, — успокаивающе отозвался Женька, — тебе повезло залить единственную шмотку, которую я почти не ношу. Но да, сидеть тут мокрым, пока оно не высохнет, как-то не круто. И на улицу хрен выйдешь, обледенеет. Я, конечно, сказал, что перестал мёрзнуть, но… не настолько же.
— Блин. Может, хоть что-то можно сделать, — Оля добавила в голос неуверенности. — У вас в туалетах сушилки есть?
— Есть, но слабые, — кивнул тот. — Ткань вряд ли возьмёт. Хотя… лучше, чем ничего, да. В крайнем случае можно промокать туалетной бумагой, пока не станет посуше.
— Ну, хоть что-то, — нахмурилась Оля. — Правда, прости, у меня руки из…
— Да ладно тебе. Уже случилось, а рубашку мне всё равно не жалко, — Женька отмахнулся и глянул в сторону, туда, где виднелась табличка с неприметной надписью WC. — Подождёшь? Я быстро. До конца, может, и не высохнет, но попробовать стоит.
— Куда я денусь, — усмехнулась она. — Спешить не обязательно, если что. Мне всё равно ещё поесть надо.
Пока Женька удалялся к туалетам, лавируя среди столиков и нагромождения стульев, Оля для верности провожала его взглядом. Расслабилась она, только когда он скрылся за дверью. Кажется, сработало. Справляться с мокрыми пятнами с помощью слабенькой сушилки да туалетной бумаги — дело долгое.
Быстро он точно не выйдет, значит, время у неё есть. Хорошо ещё, что не додумался взять с собой рюкзак и пальто, оставив Олю с носом и порушив весь план.
Вот видишь, он доверяет тебе, кольнула внутри совесть. Оля в очередной раз отогнала назойливые мысли: не время предаваться самобичеванию. Пора было приступать.
Женьку она знала хорошо и прекрасно помнила: важные вещи он предпочитал таскать с собой. Если и существовало место, где Оля могла найти скрытые улики, этим местом был его рюкзак. Чёрный и массивный, хранивший в себе невесть сколько разгадок.
Когда она потянулась к застёжке, руки предательски задрожали. Вот чёрт! Как ей не хотелось действовать у него за спиной, как не хотелось обманывать его доверие! Но если Женька и сам пошёл на такое — значит, сумеет и она.
Должна суметь, если хочет добраться до правды.
Пальцы нырнули внутрь раззявленной пасти рюкзака и почти сразу наткнулись на что-то твёрдое. Слишком непохожее на учебник, толстое, на кольцах… Дневник!
Дневник Марины, Женькиной матери. Тот, что он всегда носил с собой. Тот, где были зашифрованы последние её послания сыну.
Оля осторожно вытащила на свет массивную тетрадь с пожелтевшими страницами. Бордовая обложка как будто ещё потемнела, с тех пор как Женька уехал на Север. И сам дневник… стал толще?
Может, он сам тоже что-то туда записывал? Вклеивал новые странички?
Проверять не понадобилось. Едва Оля раскрыла тетрадь, как из той, шурша, вывалилось несколько листов, что скрывались между страниц. Явно добавленных недавно — чистых, белых. Исписанных уже совсем по-другому, быстрым и неловким почерком человека, который печатает чаще, чем пишет от руки.
И очень знакомым.
Оля потянулась к листам, пробежалась взглядом по буквам. Сердце обеспокоенно бухало — что, ну что он там писал? Может, описывал случившееся? Оставлял подсказки? Отмечал наблюдения?
Всё оказалось совсем иначе.
