Осторожно, стараясь не побеспокоить пульсирующую голову, Равенна оперлась спиной на гору пуховых подушек. И приказала своим глазам открыться, невзирая на натиск солнечных лучей. Медленно она поднимала веки, и наконец комната, постель, парчовые зеленые занавески, каменные стены – все немедленно обрело фокус… Дыхание ее замерло. Она вновь оказалась в спальне Тревельяна.
Равенна слишком хорошо запомнила эту комнату в тот судьбоносный день своего детства. Кромвелианские[41] двери блестели по-прежнему, натертые пчелиным воском, окна, как и прежде, указывали заостренными верхушками на готические переплетения потолка. В прихожей одно из кресел у очага было таким же потертым – теперь даже больше, чем прежде; другое же, хотя прошли годы с того дня, когда она видела его впервые, – все казалось новым.
Ужас вновь сомкнул ее глаза. Значит, под дождем на мокрой дороге она попала под колеса кареты лорда Тревельяна. Обрывки воспоминаний медленно выстраивались в цепочку. Ее ударило по голове, и Тревельян, должно быть, привез ее к себе в замок. Она сейчас находилась там, где не собиралась бывать никогда. В его спальне. Не как гостья, а словно интимная знакомая, она лежала в его постели, провела в ней не один час, одетая только в…
Равенна вынудила себя поглядеть на незнакомую ей одежду. Конечно, ее собственная рубашка была столь мокрой и грязной, что ее просто не положили бы в ней в постель. Приподняв руку, она заметила, что рукав длиннее даже кончиков ее пальцев. На ней был чистый белый батист с перламутровыми пуговицами спереди. Мужская рубашка. Принадлежащая самому Тревельяну.
Жаркий болезненный румянец залил щеки Равенны, вспомнившей, что было на ней, когда Тревельян обнаружил ее. Совсем ничего… только ночная рубашка. Она представила себе одноклассниц из Веймут-хэмпстедской школы и католических матрон из прихода, краснеющих от стыда за нее. Равенна не могла их винить. Наделенная более здравым смыслом, чем эти изнеженные английские роды, она сама была в ужасе.
– «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должникам нашим…»[42]
Голос Тревельяна заставил Равенну повернуть голову направо. Там и восседал источник ее унижений, глядя на нее глазами, холодными словно лед на зимнем Бойне[43].
Равенна встретила этот взгляд, на мгновение позабыв о боли, пронзившей голову. Тревельян сидел в кресле с подлокотниками, скрестив ноги перед собой. Он был в черных брюках и накрахмаленной рубахе, весьма похожей на ту, которая прикрывала ее тело. Черный шейный платок почти закрывал модный воротник, а расшитый шелковый жилет цвета давленого винограда подчеркнуто контрастировал со строгим темно-серым фраком. Он глядел на нее сверху вниз, глядел с пренебрежением. Тревельян был чисто выбрит, от него пахло ветиверовым[44] мылом, а она, конечно же, выглядела ужасно.
Съежившись от унижения, она представила себя со стороны в этой постели. Волосы свисают грязными косами, и, конечно, от всей этой грязи она просто не могла омыться.
Равенна ждала, что Тревельян скажет что-нибудь резкое, он, однако, молчал. И лишь искоса поглядев на нее, спокойно отметил:
– Не правда ли, хороший девиз для всей жизни? «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должникам нашим».
Равенна открыла рот, торопясь объяснить, что она не нарушала границ его владений, а потому не в долгу, однако взгляд ее упал на лицо Тревельяна. Невзирая на весь лоск, граф казался утомленным. Глаза его смотрели устало, чего она прежде не замечала. Ниалл выглядел так, как будто только что дотащил огромную тяжесть и, наконец, избавился от нее. Похоже, что именно она так отяготила его собой; однако немыслимо было представить, чтобы лорд Тревельян просидел целую ночь у постели женщины совершенно ничтожной. И Равенна отбросила эту мысль. Зачем графу печься о ней, более того, при каждой встрече он старательно пытался дать Равенне понять, насколько малую ценность представляет она в его глазах. Если что-то волновало его, так уж, конечно, не ее здоровье. Тут взгляд ее коснулся губ Тревельяна. Ей снилось, что она целует Малахию, сон этот был настолько реален, что Равенна до сих пор ощущала прикосновение теплых губ… сильной руки, поддерживавшей ее под голову и увлекавшей в объятия. Она могла бы поклясться, что действительно целовалась с кем-то и сон не был полностью сном. Если все это время она находилась в распоряжении Тревельяна, значит, он мог и в самом деле поцеловать ее…
Рука ее прикрыла рот, открывшийся теперь от потрясения. Взгляды их встретились, и в глазах ее горела жгучая вина. Этого не могло произойти. Она не могла поцеловать его, однако же растерянность во взгляде Ниалла осуждала ее много сильнее, чем собственные нелепые воспоминания.
– Значит… значит… я и в самом деле поцеловала вас? – прошептала она с мукой в голосе.
– Да, – ответил Тревельян холодным тоном, вдруг отводя в сторону глаза.