Ночью Равенна очнулась в просторной постели от беспокойного сна, где радость и ужас сменяли друг друга. Внизу бармен громко отдавал распоряжения слугам. Она решила, что уже очень поздно, потому что ни веселья клиентов, ни их пьяных песен уже не было слышно.
И тут, словно преступник, вдруг представший перед ликом своего проклятья, она осознала, что на бедре ее лежит рука. Мужская рука. Тяжелая, теплая и спокойно хозяйская.
Пока она спала, Тревельян вернулся в комнату и улегся рядом с нею в постель.
Медленно, чтобы не разбудить его, Равенна протянула руку под одеялом. Ладонь ее прикоснулась к его теплому телу. Мускулистый торс. Полоска волос спускалась вниз, к месту, до которого она не посмела дотронуться. Равенна отдернула руку, тем не менее не удивленная тем, что Ниалл спит нагим. Во время последнего обеда в замке он говорил ей, что предпочитает звуки стихов деловитому городскому шуму, живые деревья самым искусно разрисованным стенам, а вкус вина милее его языку, чем праздная болтовня. Еще он говорил, что кельтская кровь заставляет его думать скорее о чувствах, чем о приличиях. Теперь, оказавшись наедине с ним в этой крохотной гостинице, Равенна получила возможность убедиться в этом.
– Давай-ка спать, – буркнул Ниалл.
Она отодвинулась на самый краешек, но избавиться от его руки на бедре можно было только выбравшись из постели.
– Вы не должны так поступать, – выдохнула она, не видя Тревельяна в темноте.
– Если бы я женился на тебе, дал тебе свое имя, то мог бы находиться в твоей постели каждую ночь.
Равенна насторожилась. Женский инстинкт говорил ей, что ничего другого она просто не может хотеть. Заставить жениться на себе богатого и титулованного мужчину – да это же вершина дамского счастья. Так почему же такая возможность кажется ей такой пустой? Такой ненужной?
Если бы она любила его, то разве не бросилась бы сейчас в объятия? Ну, а если бы Ниалл любил ее, разве стал бы он держать ее в заточении, манипулировать ее жизнью, словно куклой, давая понять, что она недостойна уважения, пока имена их не соединятся навечно.
Равенна не сомневалась: брак с Тревельяном у нее не получится. Четыре женщины уже пришли к этому выводу, и три из них избавились от возможных последствий. Вне сомнения, он будет тираном. Она не сможет писать, он будет издеваться над ее мечтами о публикации книги. Высокомерный лорд Тревельян не позволит, чтобы она обладала какими-нибудь правами, ибо разделявшую их пропасть в общественном положении преодолеть нельзя. Он будет глядеть на нее сверху вниз, унижать, лишать всякой воли к сопротивлению. Лишь свадьба заставит Ниалла выказывать ей какое-то уважение. А он не пойдет на брак, пока у нее не будет достаточно своих сил.
– Я не хочу замуж. Я хочу писать книги.
Ответ этот заставил его притихнуть. Рука графа отяжелела на ее едва прикрытом тканью бедре.
– Я сделаю так, чтобы ты захотела. Клянусь тебе в этом всей кровью, всей своей ирландской душой, я добьюсь тебя.
Гнев, слышавшийся в его голосе, едва не заставил ее зарыдать.
– Я дам тебе все, что ты захочешь, Равенна. Все, что угодно.
– Все, чего я хочу, – это увидеть дом моего отца, – прошептала она. – И чтобы меня оставили в покое.
Как и рассчитывала Равенна, новых обетов не последовало.
На следующий день они въехали в Антримские горы, двигаясь на восток, чтобы избежать грязных и оживленных дорог города Белфаста. Рельеф становился неровным, и Тревельян сделался молчаливее, рыцарственнее и отдаленнее.
Но Равенна волновалась все больше – она словно предчувствовала встречу с судьбой. Некогда на эти же самые зеленые холмы глядел ее отец, мечтая о чем-то… быть может, о том же, что и она.
– Сегодня ты румяна как никогда, – произнес Ниалл, окинув ее прохладным и далеким взглядом.
Она отвернулась от открытого окна.
– А когда мы доберемся туда?
– После ночлега. Замок Кинейт далеко, и добраться туда сложно. Боюсь, что сегодня мы не сумеем отыскать себе даже гостиницу.
Упоминание о гостинице заставило ее зардеться. Вся ночь прошла совершенно непристойным образом. Не имея сил для борьбы, она не стала прогонять его и осталась в постели, лежа на своей стороне и не сомневаясь в том, что остаток ночи не сомкнет глаз.
Но победила все-таки не благопристойность, а сон, и утром, проснувшись, она с тревогой обнаружила, что во сне их тела переплелись. На ней была ночная рубашка – из тех, что нашлись в чемоданах, – но тонкий, розовый как морская раковина шелк служил слабой защитой. Лежа возле него, она ощущала буквально все: тепло его кожи, тугие мышцы, прикосновение к груди жестких волос предплечья. Равенна попыталась подняться, но Тревельян придавил ее прядь волос.
Даже во сне он держал ее в плену.