Пару раз останавливались около безымянных озер, мутных и необыкновенно холодных. Водные процедуры отгоняли сон часа на полтора, пока тело не согревалось. После на плечи опускалась какая-то мягкая неподъемная тяжесть, стремившаяся смять нас в лепешку, и которой странным образом хотелось оказать содействие. Все чаще и чаще я ловил себя на мысли, что достигаю некого предела, преодолеть который человеку не дано, да и незачем. Незачем, повторял я про себя с тихим нарастающим отчаянием. Я цеплялся за это слово, как утопающий за протянутую руку. Незачем мучить себя. Незачем мучить Рюрика. Незачем достигать предела, который все равно не преодолеть.
Однако первым спасовал не я. В середине третьего дня, когда все темы для разговора были исчерпаны; все способы бодрствовать испробованы и признаны неэффективными; когда я, уже откровенно клюя носом, вел джип сквозь косой секущий дождь, Рюрик вдруг сказал просительным голосом:
- Слухай, я посплю маленько, да?..
Не дожидаясь моего согласия, он уронил голову на грудь и обмяк. Мелькнула досужая мысль, что теперь его и выстрелом не поднять, и тут в каком-то обессиливающем томлении я понял, что остался совсем один.
Это было началом конца. Мягкая неподъемная тяжесть, которая раньше распределялась на двоих, взялась за меня одного. Я издал протяжный, неслышный миру вопль. Сознание с пугающей быстротой стало отключаться, словно у обморочного. Я изо всех сил замотал головой, потом, чертыхнувшись, с размаху ударил себя полураскрытым кулаком по лицу. Помогло. На секунду в мозгах прояснилось: я увидел мокрое до черноты шоссе, с влажным хрустом исчезающее под колесами, услышал дождь, лупивший по крыше, почувствовал дрожь карданного вала под собой - и понял, что нужно тормозить. Я стал снижать скорость и одновременно сворачивать вправо, на обочину. Мимо, словно поезд-призрак, пронесся рефрижератор с прицепом, и тут Рюрик вдруг дернул головой, точно донимаемый слепнями мерин, и, не открывая глаз, скороговоркой пробормотал:
- Поднимай, поднимай, до самого верха, усек? Да смотри, завтра приду, пересчитаю...
Я истерически захихикал, и в следующую секунду мягкая неподъемная тяжесть стала вдруг твердой и непроницаемой, как железный занавес. Все шумы остались по ту сторону занавеса, я - по эту. Один на один со сном. Один на один с механизмом, который ждал три дня и наконец дождался.
Напоследок я успел подумать - с некоторым, впрочем, равнодушием, - что джип все еще едет. Потом и это прошло.
12
Толком не проснувшись, я вскрикнул, как ошпаренный, и попытался схватиться за руль. Руля не было. И педали тормоза тоже не было. Обильно потея, сопя и вращая вытаращенными глазами, я бессмысленно дергал конечностями, пока не осознал, что опасности никакой нет, что авария, которая, несомненно, случилась, давно стала фактом биографии, да и то незначительным, и лежу я всего-навсего в кровати под сырым от пота одеялом, и липнет это одеяло к коже, как клеенка.
- Фу-у-ух! - выдохнул я с огромным облегчением.
В комнате, как обычно, царил утренний полумрак. Обессиленно моргая, я вдыхал ртом спертый воздух и все пытался разглядеть люстру на потолке. Разглядеть ничего не удавалось, и вскоре стало понятно почему. Это была не та комната, в которой я обычно просыпался. Я уже готов был пойти дальше и махом ответить на все последующие, еще не сформулированные вопросы, как вдруг сонный женский голосок проговорил у самого уха:
- Ты чего?
Мгновенно напружинившись, я вжал голову в плечи и приготовился орать. Каким-то чудом мне удалось задушить крик в груди, и тут, словно в озарении, я вдруг понял, кто лежит рядом.
- Юля, - выдавил я с придыханием.
- Чего не спишь? - спросила она.
- Юля, Юленька, ты... мы женаты, да?
- О, господи, что еще на тебя нашло? - Она говорила с медленной, сладостно-вымученной интонацией, как говорят люди, не желающие просыпаться.
- Нет-нет, все в порядке, - заторопился я. - Все просто замечательно. Я - так... приснилось.
- Что приснилось?
- Авария.
- А-а... - Она придвинулась вплотную и улеглась щекой мне на плечо. - Господи, какой ты мокрый, - пожаловалась она. - Как лягушка.
Я счастливо засмеялся и нащупал под одеялом ее бедро. Кожа была настоящая - теплая, мягкая, гладкая. Юля была настоящая. Все было по-настоящему. Три года назад я уснул за рулем, съехал в кювет и порядочно расшиб колени, когда машина боднула какой-то пенек. Рюрик (которому досталось на порядок меньше моего) орал так, что закладывало уши - обещал придушить меня, когда все закончится... А потом были больничная палата, гипс, и Юля каждый день, в неограниченных порциях, и можно было болтать с ней обо всем на свете, и признаваться в любви на разные лады, и гадать, что мы будем делать, когда гипс, наконец, снимут...
