– Сейчас дам приказ, чтобы ночь работали. – сказал он и вызвонил директора пивзавода: – Кирилл, проблема такая – пива может не хватить. Не останавливай линию, пусть вкалывают ночь. Премия будет.
Директор что-то говорил и Кукуев мобильник не отключал:
– Молоток! Двигай. Премию заработал.
Он отключил мобильник и, не скрывая гордости, произнёс:
– Оказывается, он сам догадался. Вот это кадр!
– Я бы, Роман, подстраховался на Вашем месте. – предложил Арбелин. – Вдруг будет такой ажиотаж, что народ всю вашу продукцию сметёт. Договоритесь с конкурентами, пускай продают своё пиво в парке. Это только добавит чебачку славы. А Вам – прибыли.
– Вы, Юлиан Юрьевич, не только гениальный учёный, но и гениальный маркетолог. – Кукуев улыбнулся. – Замётано! Договорюсь с парочкой фирм, они перед праздником просились, да я отказал.
Сели в машины и помчались в парк.
Праздник достиг кульминации, к семи вечера в парке и окрестных кварталах Бурга творилось уже нечто невообразимое по масштабам весёлости и радостного оптимизма. Казалось, даже воздух был наэлектризован неведомой энергией бодрого жизнерадостного энтузиазма и в нём посвёркивали искорки электрических разрядов.
Ляушин пиво любил и ноги к вечеру, когда дневная жара схлынула, сами принесли его в парк. «Мерседеса» теперь у него не было, приходилось пользоваться общественным транспортом и пешим ходом.
Праздник был в разгаре, пивом накачали себя все без исключения, чебачки тоже испробовали и оценили все, наступило всеобщее благодушие и веселье – ни малейшего намёка на агрессивность и грубость. Опытный глаз Ляушина это сразу отметил и решил приобщиться. Что ему теперь, он же не на службе, его вышвырнули как котёнка! Купил пару банок пива и пакетик чебачков. И через полчаса уже тихонько смеялся вместе со всеми и готов был плясать. И понял: шайка-лейка совершила-таки диверсию. Но диверсия его изумила – пока ничего опасного, а от благодушия и веселья кому бывает плохо. Свёл-таки креатин Бург с ума!
Народ был благодушен и счастлив. Ко всеобщей карнавальной весёлости, само собой разумеется, добавилась и гиперсексуальность, проявляемая во всех её формах, в зависимости от уровня темперамента исполнителей. Одни только нежно касались друг друга, других потянуло на объятия с поцелуями, а кое-кто умудрялся спрятаться с глаз в кусты, чтобы оторваться по полной.
Ляушин одинок, ни единого приятеля, немного всё же грустновато. «Прогуляюсь-ка я по парку, поглазею на народ», – решил он.
Но что это? В закоулке парка, куда он машинально забрёл, навстречу ему по аллее мчался небольшого роста бородатый голый мужичок на коротеньких толстых ножках при изрядном брюхе и с перекошенным от страха лицом. Вслед за ним метрах в пятнадцати бежал огромный, тоже бородатый, мужик, но одетый. В правой руке у него болтались штаны, должно быть с оголённого, и он, скорее всего, намеревался его догнать и приодеть.
Ляушин остановился. Мужичок бежал явно к нему и, подбежав, умоляюще проговорил, еле дыша: «Спасите!».
Ляушин мгновенно узнал подбежавшего – по лицу, естественно. Круглое лоснящееся лицо в обрамлении рыжей бородки принадлежало Константину Кисельчуку. Кисельчук же, в свою очередь, уже издалека узнал Ляушина, – не раз видел его в ФСБ, куда частенько наведывался к полковнику Гаргалину с доносами на коллег, – и обрадовался спасению: он знал, что тот, кто гнался за ним, будет жесток. О том же, что Ляушин в ФСБ уже никто, информация до Кисельчука ещё не дошла.
Польщённый оказанным ему доверием, Ляушин принял стойку, загородив Кисельчука.
Подбежавший преследователь тоже знал Ляушина и потому остановился, как вкопанный. Глаза его сверкали яростью и лицо, тоже рыжее и бородатое, источало готовность к безжалостной расправе. Ляушин и этого узнал, да и как не узнать, если его физиономия не слезает с экранов местных телеканалов. Это был знаменитый в Бурге пиарщик, Вадим Витальев, служивший при губернаторе и славившийся непотопляемостью и готовностью уже завтра доказывать, что бывшее вчера белым и пушистым, сегодня стало чёрным и ершистым. И наоборот, если надо, – софистикой он владел филигранно.
О причинах разыгравшейся на глазах Ляушина неординарной сцены можно было строить какие угодно догадки.
– В чём дело? – строго рявкнул Ляушин, как делал в недавние ещё времена.
Витальев в приступе гневной захваченности, потеряв от ярости контроль над собой, выпалил:
– Эта скотина, – он кивнул на прижавшегося к Ляушину Кисельчука, – в кустах с каким-то таджиком любовью занялся! Вот, – он потряс штанами, – вещественное доказательство!
Витальев с презрением бросил брюки в лицо Кисельчуку. Тот быстро-быстро схватил их и натянул.
Великий знаток человеческих сексуальных пороков Ляушин понял, что стал свидетелем гейской разборки.:
– Ну вы, мужики, даёте! – расхохотался он. – Другого места не нашли? А ну быстро миритесь и валите отсюда.
Кисельчук, готовый вылизать прощение, умоляюще посмотрел на своего могучего бойфренда. Он и в самом деле был виноват.
Всё этот чебачок, будь он неладен!
