– Маша с подругой там была, с Аней Лаврищевой. Так Аню нашли уже, в 7-й больнице она. Позвонила нам сегодня. Ничего не помню, говорит, ищите Машу, она, мол, все время со мной рядом была, пока я не заснула. А потом я видела Машу, ее по ОРТ показали. Лежит неподвижно, а на ней маска кислородная. Ну я думаю, жива, значит, раз маску надели. Мертвым ведь не надевают? – говорит Татьяна Лукашова.
– Она вам вообще звонила?
– Звонила, звонила, как же. Вот сначала крикнула: «Мама, мама, скажи, чтоб не стреляли». Потом: «Я вас люблю, не волнуйтесь». Я спрашиваю: «Вас кормят?» А она: «Не задавай глупых вопросов». Ведь жива она! Она просто флегматичная такая у меня, поспать любит. Вот и спит.
У дерева стоит еще одна женщина с фотографиями. Она ни к кому не подходит и ничего не говорит. Какая-то сердобольная старушка предложила ей пойти погреться в школу, что через дорогу. Женщина промолчала.
– Хоть под крышу вон там стань, глупая, – сказала старушка. – Там хоть тесно, да не так дождит.
Женщина посмотрела на старушку такими глазами, что та вдруг заплакала:
– Угробили людей, свои угробили.
К 14 часам у ворот уже не протолкнуться. Невозможно отличить, где родственники, где журналисты. Журналисты самые активные: лезут вперед, к воротам, и громко разговаривают между собой. На английском, на французском, на испанском и еще черт знает на каком. Родственники за спинами журналистов ничего не слышат и переспрашивают:
– Что там сказали? Какая фамилия? В какое отделение?
С журналистами, несмотря на их отвратительное поведение и дурацкие вопросы, разговаривают.
– Это был террор, как вы думаете? – спрашивает молодой испанец с задумчивым лицом.
– Да, террор, – отвечает мужчина по имени Валерий.
– Когда людей берут в заложники, это всегда террор. Но погибли люди от рук своих. Мне дочка звонила, там у них все было спокойно. С детьми обращались нормально. Она сказала, что убита была только одна женщина в самом начале. Понимаете? А их всех под одну гребенку.
– Значит, Путин не прав?
– Слушай, при чем тут Путин? Может, операцию задумали нормально, только провели бестолково. Люди умирали от отравления не сразу, а через час, два, три.
– Значит, не надо было штурма?
– Да откуда я знаю?
Рядом с мобильного уже час звонит женщина. Замерзшими пальцами набирает один и тот же номер. Наконец дозвонилась.
– Алло! Алло! Это хирургия? Иванова позовите! Что? Не ходит? Что с ним? Правда? – И счастливо делится с соседками: – Говорят, что ругается. Значит, все нормально.
Из ворот выезжает машина. Толпу разгоняют. Люди теснятся. У всех измученные лица.
– Разойдись! Разойдись! – с остервенением орут милиционеры.
– Что же вы устроили, сволочи! – раздается плачущий голос.
К 16 часам все несчастные и одинокие расходятся. У больницы остаются те, чьи родные живы. Им сказали, что после беседы со следователем больных станут отпускать.
Первой отпустили молодую девушку (всего из 13-й больницы вчера выписали 75 человек). С испуганным лицом она вышла из ворот и ее окружили репортеры.
– Я ничего не знаю, не помню, – прошептала девушка. – Где мама?
Мама пробилась к дочери не сразу.
– Пропустите нас! – кричала она, пробиваясь к дороге.
Но их не пускали. Девушке задавали вопросы, она не слышала. Женщина стала звонить:
– Помогите, вытащите нас отсюда!
Потом отпустили парнишку по имени Егор. Он растерянно оглядывал налетевших журналистов.
– Вы помните, что произошло?
– Это был самый оптимальный вариант операции, – сказал чужими словами Егор.
– Вы считаете, что операция прошла хорошо?
– Да, считаю.
– А 117 убитых?
– Разве так много? – смутился Егор. – Ну, я не знаю… Просто я живой, и друзья мои тоже.
Егор стоял в тоненьком свитере под дождем. Он не мог нигде разглядеть своих близких. Ему дали телефон позвонить.
– Я на улице, там, где журналистов много, – сказал он.
Кто-то сообразил накинуть на Егора куртку.
– В вас стреляли?
– Нет, ни в кого не стреляли.
– То есть расстрелов перед штурмом не было?
– Не было.
– Почему же сказали, что террористы стали расстреливать заложников? – спросил немецкий журналист.
– Я не спал в то утро, – сказал Егор. – Они, ну, террористы, вели себя спокойно. А когда пустили этот газ, то сразу ничего не поняли. Я увидел, что они забегали, ну, испугались. И тут стали падать, засыпать. И я тоже отрубился.
Наконец к Егору пробился кто-то из друзей. С парня сняли куртку, и он ушел.
Примерно то же самое говорили другие заложники. Измученные, растерянные, испуганные. Мне стало стыдно бежать за людьми, которые пытались спастись от нас. Уже уходя, я увидела Машу, женщину с улицы Мельникова. Ее муж работал на Дубровке.
– Толя, Толечка, ты поспи, не волнуйся, мы придем завтра, – говорила в телефонную трубку Маша и смотрела на больничные окна. Из окна ей махал рукой муж и тоже что-то говорил. Лицо у Маши было мокрым. Она улыбалась.
– Знаешь, его сегодня не отпустят, потому что не успели показания снять, – сказала Маша. – Но завтра обещали. Ну и пусть, так лучше. Ему капельницы там, уколы, витамины. Он еще очень слаб.
– Как ваши, из «Норд-Оста», говорят, все живы? – спросила я.
