Из больницы выходит медсестра с какими-то бумажками и зачитывает фамилии тех, кто находится в больнице. Люди бросаются к ней. В давке никто ничего не слышит. Медсестра читает быстро, будто выполняет ненужную обязанность. Кто-то спрашивает, почему не берут передачи. Больничная девушка как будто не слышит и не видит ничего, кроме своего списка.
У толпы, где зачитывают списки, снова вижу Белоусова. Он старается внимательно слушать фамилии, на лице обреченность.
Из окна кто-то кричит: «Вика!» Люди радостно показывают друг другу на первого появившегося в окне. Чтение фамилий прерывается на несколько секунд. – Девочка моя! Не высовывайся, закрой окно, простудишься ведь! – счастливо плачет внизу женщина.
– Мамка, меня сегодня не выпустят, иди домой, телек посмотри, ну не плачь! – кричит девушка в окне. Все улыбаются. Медсестра снова начинает зачитывать список.
Белоусов пробивается к воротам, что-то сжимая в руках.
– Возьмите, пожалуйста, посмотрите! Посмотрите, может, она у вас?
Он пытается передать в щель между воротами фотографии дочери. Фотографии у него не берут.
– Женщин неопознанных у нас нет, – отвечает милиционер.
– Вы что-то скрываете! – кричит женщина милиционерам. Вчера сказали, что поступило 349 человек. А сейчас в списке только 319! Где остальные? Они умерли?
Милиционеры молчат.
– Я вчера видела, как два тела грузили в машину, – тихо говорит еще одна женщина.
– А я видел, как их вывозили с Мельникова, – это стоящий рядом с нами мужчина. – Там в автобусы навалили тела, прямо на пол свалили, и автобусов было много.
– Так, может, это живые были, только без сознания?
– Что же их тогда как мертвых? Свалили в кучу… Где руки, где ноги. И совсем раздетые были.
Через час ворота приоткрылись: стали принимать передачи. Люди снова бегут к воротам. Кто быстрее. Передачи берут дозированно, можно не успеть. Еще раньше из больницы вышла женщина, которая сказала, что все пакеты с передачами складываются на первом этаже, никто не относит их больным. Но люди все равно пытаются передать свои пакеты. Давки никто не замечает. Люди, стоящие здесь вторые сутки, не чувствуют холода и голода. Они не плачут, смотрят в серые больничные окна и на такие же серые лица милиционеров, пытаясь понять, в чем они провинились и почему их не пускают к близким.
– Ну скажите хоть что-нибудь! Кто умер? Что же вы как памятники!
– Зачем вы издеваетесь над нами? Когда их начнут отпускать домой?
Черные ворота снова закрылись. Плачущих женщин успокаивает высокий солидный мужчина.
– Они все в состоянии средней тяжести, – говорит он.
– А что это такое, вы знаете?
– Я врач. Это значит, они уже пришли в себя, но не могут ходить.
Вокруг мужчины собираются люди.
– Нас, кто не нашел своих родных, очень много, – вздрагивает через слово женщина с фотографией молодого человека в руках. – Мы просили в штабе: дайте нам автобус, чтобы мы морги объездили. А они говорят: то, что вы сейчас говорите, не так важно. Мы одержали победу, что же вы ее портите своими криками.
Женщина эта – Карпова Татьяна Ивановна. Ее сын – Саша Карпов – потерялся. Нет его среди пациентов городских больниц. Татьяна Ивановна приехала в 13-ю, потому что здесь больше всего заложников. Может, кто-то видел ее Сашу.
– Последняя просьба его была: мама, выйди на Красную площадь, – говорит Татьяна Ивановна. – Он просил, а мы не вышли. И вот теперь его нет. И я даже не плачу. Женщину бьет дрожь. Муж гладит ее по руке.
– И фотографии не берут! Я им сую, а они – запрещено. Кем запрещено, кричу? ФСБ запретила, говорят.
– А вы в штабе были? – спрашиваю у Татьяны Ивановны.
– Я в этом штабе жила два дня, – говорит Карпова. – После штурма они пришли и сказали: что вы тут сидите? Езжайте домой, в больницы, всех ваших родственников увезли. Они скоро начнут вам домой звонить, а вы тут. Радоваться, мол, надо, а вы тут сидите. Я оглядываюсь, а весь зал сидит. Никто не верит. А потом как сорвались все. А сегодня прихожу, половина там. Вернулись. Потому что не нашли своих родных.
Из больницы выходит неприметный мужчина из охраны больницы.
– Давайте записки в терапию! – кричит он.
Люди бросаются к нему.
– Ну что, будут выпускать?
– Обещают, – говорит охранник. – Только не решено пока. У них интоксикация.
– А почему вчера было 349, а сегодня 319? – пытается докричаться кто-то.
– Так не все в себя пришли, лежат без сознания. А документов нету, не зафиксируешь.
– А мне дочка утром позвонила, – говорит рядом со мной молодая женщина. Я ей: «Ну как ты, что болит? Голова? Тошнит?» А она плачет: «Нас, как тараканов, потравили».
– Может, дочка моя там, можно узнать? – кричит кто-то мужчине из охраны. – Фотографии возьмите.
– Женщин всех опознали, – повторяет сотрудник больницы. Та, что кричала, отходит в сторону. Это Татьяна Лукашова. В ее руках стопка фотографий дочери. Дочь зовут Мария Панова, ей 27 лет. Она тоже потерялась, ее нет ни среди живых, ни среди мертвых.
