– Часов в девять вечера раздался выстрел из гранатомета, потом тишина, – рассказал командир взвода ОМОНа Заур Юсупов. – Погас свет. И через пять минут шквал огня. Стреляли из автоматов и подствольных гранатометов. Около двух часов был бой, потом они отступили. К утру мы уже знали, что несколько групп по 30–40 человек вошли в село и стали обстреливать все четыре избирательных участка – все сельские школы.
– Заур полчаса контуженный пролежал, – говорит его помощник. – А вообще, я думаю, ниоткуда они не заходили. Скорее всего, местные. Вон, смотрите, сколько их тут. Ночью стреляют, а днем на участки приходят.
У школы много молодых парней. От объективов фотокамер отворачиваются. Я подошла к одной группке, у самого входа в школу.
– За что голосовали? – спросила я.
– За Путина, – с сарказмом засмеялись ребята.
– А как вы думаете, кто стрелял тут ночью?
Парни снова засмеялись, но ничего не сказали.
– А вон там ваш флаг продырявили! – крикнули мальчишки. Я обернулась и увидела два флага, российский и чеченский. Российский в двух местах был прострелен.
Школа № 4 пострадала от обстрела больше остальных – проломлена крыша, выбиты стекла, на земле битый кирпич. Омоновцы говорят, что с утра здесь вообще не было избирателей. Первыми пришли старики. Поговорили с избиркомовцами, заполнили бюллетени и ушли. Потом потянулись остальные.
– Старики специально приходили, чтобы потом всем сказать, можно идти или нет, – объясняют омоновцы. – Ну, что-то вроде разведки. Стариков у нас ведь никто не трогает.
К нам подходит молодая женщина – председатель местного избиркома Мариам Асаева. – Люди хотят мира, – говорит она. – У нас уже 700 человек проголосовало. Это третья часть. Вы посмотрите списки, чтобы потом не говорили, что выборы ненастоящие. Нам очень неприятно, когда так говорят. В списках все, как положено: фамилии, адреса, паспортные данные.
Заходит седой старик. Его отмечают, выдают три бюллетеня, провожают в кабину.
– Давайте помогу, – предлагает член избиркома.
– Не надо, – нервничает старик. – Я сам.
Через пять минут он выглядывает из-за ширмы:
– Где тут писать, чтобы мир был?
Я выискиваю избирателя помоложе. 30-летний Тамерлан Надиров говорит, что не пришел бы на участок, если бы не ночной обстрел.
– Надоело все. Беспредел, война, стрельба. Мать плачет. Сегодня мы с друзьями решили – пойдем, чтобы нас не запугивали. Мы сами за себя должны постоять.
Выхожу из школы. За мной идет только что проголосовавшая полная краснощекая женщина.
– Нормальных человеческих законов хочется, – говорит она с неожиданной злостью и проводит пальцем поперек шеи. – Вот здесь уже эти ночные законы!
1 августа «КамАЗ» с террористом-камикадзе за рулем прорвался за шлагбаум Моздокского военного госпиталя и привел в действие СВУ – машина разлетелась, госпиталь обрушился. В этом госпитале лечились в основном гражданские. В Моздокском районе, после войны практически забытом властями, медицинское обслуживание стало платным – просто потому, что в больнице не было медикаментов, а хорошие врачи отсюда уходили. В госпитале же работали военные врачи из Санкт-Петербурга, об их мастерстве ходила добрая слава. Взрыв произошел ближе к вечеру. Погибло 50 человек, 80 получили ранения. Я вылетела в Минводы в тот же вечер и ночью стояла на блокпосту на въезде в Моздокский район. Меня, родившуюся в этих краях и знавшую здесь каждый метр, не пропускали – милиционеров смущала московская прописка. В этом госпитале служила моя родная тетка, и я тогда еще не знала, жива ли она. Но для милиционеров я была чужой – человеком, который приехал делать славу на их горе. Так они воспринимали всех журналистов, прошедших через Моздокский район за обе чеченские войны.
– Стой! Проезд запрещен! – кричит немолодой майор на контрольно-пропускном пункте у въезда в Моздокский район. – У нас распоряжение – в город пускать только местных, с моздокской пропиской. У вас моздокская? Тогда до свиданья.
На обочине собралось несколько машин, мужчины-кавказцы сидят прямо на земле уже несколько часов. Они ехали в Моздок из соседней Кабардино-Балкарии, чтобы проведать родных.
Мы пытаемся объяснить майору, что направляемся в командировку, но тот, внимательно изучив наши удостоверения, только качает головой:
– Город закрыт. Чтобы проехать, нужно получить разрешение из Владикавказа, от министра.
– Но не могу же я сейчас поехать во Владикавказ! И вообще у меня договоренность с мэром города Адамовым, можете ему позвонить, – на ходу сочиняю я.
Я знаю, что звонить в час ночи майор никому не будет. Наконец, связавшись по рации с городской милицией и передав мою историю, майор открывает шлагбаум. Мужчины, сидящие на земле, с завистью смотрят нам вслед.
