Чехов без глянца полностью

Мы часто встречались с ним в течение всех последу­ющих годов, и при каждой встрече — он был тот же, не старше и не моложе <...>. Впечатление упорное, яркое, — оно потом очень помогло мне разобраться в Чехове как человеке и художнике. В нем много черт любопытных, исключительно своеобразных. Но они так тонки, так незаметно уходят в глубину его существа, что схватить и поня ть их нет возмож­ности, если не понять основы его существа. А эта основа — статичность.

В Чехове был гений неподвижности. Не мертвого окостенения: нет, он был живой человек, и даже редко одаренный. Только все дары ему были от­пущены сразу. И один (если и это дар) был дар не двигаться во времени.

Всякая личность (в философском понятии) — огра­ниченность. Но у личности в движении — границы волнующиеся, зыбкие, упругие и растяжимые. У Че­хова они тверды, раз навсегда определены. Что вну­три есть — то есть; чего нет — того и не будет. Ко вся­ком)'движению он относится как к чему-то внешне­му и лишь как внешнее его понимает. Для иного понимания надо иметь движение внутри. Да и все внешнее надо уметь впускать в свой круг и свя­зывать с внутренним в узлы. Чехов не знал узлов. И был такой, каким был, — сразу. Не возрастая — ес­тественно был он чужд и «возрасту». Родился соро­калетним — и умер сорокалетним, как бы в собствен­ном зените.

«Нормальный человек и нормальный прекрасный писатель своего момента», — сказал про него од­нажды С. Андреевский. Да, именно — момента. Вре­мени у Чехова нет, а момент очень есть. Слово же «нормальный» — точно для Чехова придумано. У него и наружность «нормальная», по нем, по мо­менту. Нормальный провинциальный доктор, с нор­мальной степенью образования и культурности, он соответственно жил, соответственно любил, соот­ветственно прекрасному дару своему — писал. Имел тонкую наблюдательность в своем пределе — и гру­боватые манеры, что тоже было нормально. Даже болезнь его была какая-то «нормальная», и никто себе не представит, чтобы Чехов, как До­стоевский или князь Мышкин, повалился перед невестой в припадке «священной» эпилепсии, оп­рокинув дорогую вазу. Или — как Гоголь, постился бы десять дней, сжег «Чайку», «Вишневый сад», «Трех сестер», и лишь потом — умер.

<...> Чехов, уже по одной цельности своей, — чело­век замечательный.

Петр Алексеевич Сергеенко:

Прежде всего в Чехове никогда не было тех дина­митных элементов, которые называются страстя­ми и, захватывая человека, как налетевший ура­ган. разрушают иногда в нем драгоценную работу многих годов.

Чехов никогда не был ни честолюбцем, ни игроком, ни рабом спорта, ни игралищем женской любви. В его природе было нечто каратаевское, если не вполне круглое, то и без острых выступов, за кото­рые могла бы уцепиться какая-нибудь страсть.

Александр (Авраам) Рафаилович Кугель (псевд. Homo Novus; 1864-1928). театральный и литера­турный критик, публицист, драматург, режиссер: Он был, т. е., вернее, казался, веселым человеком и даже компанейским. Болтал вздор, говорил компли­менты женщинам, умел слушать. В глазах у него, до то­го как его сватал недуг, были острые, живые, веселые огоньки. Собственно говоря, в нем всегда жили две души: Антоша Чехонте и Антон Чехов, и, как у Фаус­та, <«die eine von der Andern will nicht sich trennen»... Чувство юмора всегда холодновато и но существу объ­ективно. Для того, чтобы чувствовать юмористичес­кое настроение, надо отдалить от себя объект на не­которое расстояние, смотреть на него косым взгля­дом. Чувствительность, а, особенно, страстность убивает юмористическое отношение. Не следует ни очень любить, ни сильно ненавидеть, а надо, скажем смело, оставаться в глубине глубин равнодушным к предмету юмористического наблюдения. <...> В Чехове я не примечал страстного отноше­ния к какому-либо предмету. Он трунил, подсмеи­вался в жизни, как трунит и подсмеивается в сво­их письмах.

Максим Горький:

В его серых, грустных глазах почти всегда мягко ис­крилась тонкая насмешка, но порою эти глаза стано­вились холодны, остры и жестки; в гакие минуты его гибкий, задушевный голос звучал тверже, и тогда — мне казалось, что этот скромный, мягкий человек, если он найдет нужным, может встать против враж­дебной ему силы крепко, твердо и не уступит ей.

Игнатий Николаевич Потапенко:

Ему была свойственна какая-то особенная гордость совести: все делать как следует. И он никогда не брался за то, чего не мог сделать наилучшим обра­зом. Ведь вот, например, он всегда мечтал о том, чтобы иметь публицистические статьи. Об этом он упоминает и в своих письмах. Но он не писал их, потому что они ему не удавались. То есть они были бы не хуже всего того, что пишется, но это его не удовлетворяло.