Широкое распространение получило утверждение о том, что современный индустриализм, а особенно история английской промышленной революции, обеспечил эмпирическую проверку реалистической, или институциональной теории и полностью подорвал абстрактный догматизм экономистов[Приписывание определения промышленная революция эпохе царствования Георга II и Георга III было следствием сознательных попыток мелодраматизировать экономическую историю, чтобы втиснуть ее в прокрустово ложе марксистских схем. Переход от средневековых методов производства к методам производства системы свободного предпринимательства был долгим процессом, начавшимся за века до 1760 г., и даже в Англии не был завершен к 1830 г. Хотя надо признать, что промышленное развитие Англии в значительной степени ускорилось во второй половине XIX в. Поэтому допустимо использовать термин промышленная революция при исследовании эмоциональных оттенков, которыми нагрузили его фабианство [66], марксизм, историческая школа и институционализм.].
Экономисты категорически отрицают, что профсоюзы и государственное прорабочее законодательство способны приносить и реально продолжительное время приносят пользу всему классу наемных рабочих и повышают их уровень жизни. Но, говорят антиэкономисты, факты опровергли эти заблуждения. Государственные деятели и законодатели, принявшие фабричное законодательство, продемонстрировали лучшее понимание действительности, чем экономисты. В то время как философия laissez faire без малейшего сочувствия и жалости учила, что страдания трудящихся масс неизбежны, здравый смысл неспециалистов успешно справился с худшими проявлениями преследующего прибыль бизнеса. Улучшение условий существования рабочих целиком и полностью является достижением государства и профсоюзов.
Подобными представлениями пропитана большая часть исторических исследований, изучающих эволюцию современного индустриализма. Авторы начинают со схематичного изображения идиллического образа условий, существовавших накануне промышленной революции. В то время, говорят нам они, положение дел было в целом удовлетворительным. Крестьяне были счастливы. То же можно было сказать и о промышленных рабочих, работавших в условиях кустарного производства. Они работали в собственных домах и пользовались определенной экономической независимостью, так как владели приусадебным участком земли и своими инструментами. Но затем на этих людей как война или чума обрушилась промышленная революция[Hammond J.L. and Hammond B. The Skilled Labourer 1760–1832. 2nd ed. London, 1920. P. 4.]. Фабричная система фактически обратила свободного рабочего в рабство; она снизила его уровень жизни до границы простого выживания; запихав женщин и детей на фабрики, она разрушила семью и подорвала основы общества, нравственности и санитарии. Небольшое меньшинство безжалостных эксплуататоров сумело ловко захомутать подавляющее большинство.
Но истина состоит в том, что экономические условия накануне промышленной революции были крайне неудовлетворительны. Традиционная социальная система была недостаточно эластична, чтобы обеспечить потребности быстро увеличивающегося населения. Ни сельское хозяйство, ни гильдии не нуждались в дополнительных работниках. Торговля была генетически пропитана духом привилегии и исключительной монополии; ее институциональной основой были лицензии и дарованная патентная монополия; ее философией были ограничение и запрет конкуренции, как внутренней, так и иностранной.
