Первобытный человек не различал свое право собственности на женщин, детей и рабов, с одной стороны, и свое право собственности на скот и неодушевленные предметы с другой. Но по мере того, как он начинает использовать их не просто как вьючных животных, он вынужден ослабить оковы. Он должен постараться заменить страх в качестве побудительного стимула на своекорыстие и эгоизм; он должен попытаться привязать к себе раба с помощью человеческих чувств. Если от побега раба теперь удерживают не только цепи и надзор, если он теперь работает не только из страха быть высеченным, то отношения между господином и рабом трансформируются в общественные связи. Раб может, особенно если память о счастливых днях свободы все еще свежа, оплакивать свое несчастье и страстно желать освобождения. Но он смиряется с тем, что кажется неизбежным положением дел, и приспосабливается к своей судьбе таким образом, чтобы сделать ее терпимой насколько возможно. Теперь раб стремится удовлетворить своего господина с помощью прилежания и выполнения порученных ему заданий; господин стремится пробудить энтузиазм и лояльность раба посредством сносного обращения. Между хозяином и работником устанавливаются близкие отношения, которые вполне можно назвать дружбой.
Возможно, воспеватели рабства были не совсем неправы, когда утверждали, что многие рабы были удовлетворены своим положением и не стремились его изменить. Возможно, существуют индивиды, группы индивидов и даже целые народы и расы, которым нравятся безопасность и защищенность, обеспечиваемая зависимостью, которые безразличны к оскорблениям и унижениям и рады платить определенным количеством труда за привилегию жить в комфорте состоятельного семейства, в чьих глазах плети и дурной нрав господина кажутся незначительным злом или вообще не кажутся злом.
Разумеется, условия, в которых рабы трудились на больших фермах и плантациях, в рудниках и на галерах, очень сильно отличались от идиллически описываемой жизни домашней прислуги, горничных, поваров и нянек, а также от условий существования несвободных работников, скотниц и пастухов на небольших фермах. Ни один апологет рабства не посмел превозносить участь римских сельскохозяйственных рабов, закованных в цепи и битком набитых в
Отмену рабства и крепостничества нельзя приписать ни учениям теологов и моралистов, ни слабости или великодушию господ. Среди проповедников религии и нравственности было много красноречивых и сторонников, и противников рабства[Cм. об американской прорабовладельческой доктрине: Beard C. and M. The Rise of American Civilization. 1944. I. 703–710; Meriam C.E. A History of American Political Teories. New York, 1924. P. 227–251.]. Рабский труд исчез потому, что не смог выдержать конкуренции со свободным трудом; его нерентабельность подписала ему приговор в рыночной экономике.
Цена покупки раба определяется чистым доходом, ожидающимся от его использования (и в качестве работника, и в качестве производителя других рабов), точно так же, как цена коровы определяется чистым доходом от ее использования. Владелец раба не получает никакого специфического дохода. Он не получает никакой выгоды от эксплуатации из-за того, что работа раба не вознаграждается, а потенциальная рыночная цена оказываемых им услуг, возможно, больше, чем затраты на питание, предоставление крова и его охрану. Тот, кто покупает раба, должен в его цене компенсировать эту экономию в той мере, в какой ее можно предсказать; он платит за него сполна, с поправкой на временное предпочтение. Использует ли хозяин раба в собственном хозяйстве, на предприятии или сдает в наем его услуги другим людям, он не получает никаких специфических выгод за счет существования института рабства. Специфическая выгода идет охотнику на рабов, т.е. человеку, лишающему людей свободы и превращающему их в рабов. Но, разумеется, прибыльность его бизнеса зависит от того, насколько высоки цены, которые покупатели готовы платить за приобретение рабов. Если эти цены падают ниже затрат на поимку, содержание и транспортировку рабов, то занятие этим делом больше не окупается и его следует прекратить.
Далее, никогда и нигде предприятия, применявшие рабский труд, не могли конкурировать на рынке с предприятиями, применявшими свободный труд. Рабский труд мог применяться только там, где он не конкурировал со свободным трудом.
