Изобел за Чарльза беспокоилась. Девять лет, а ведет себя как трехлетка. Мистер Рис, кажется, не заметил, подложил себе серой вареной картошки и запел хвалы прелестям домашнего уюта.
— Глупый мальчишка! — прошипела Винни Чарльзу.
— Ах, — сказал жилец — Винни протянула ему кусок «Овечьего языка в желе», и мистер Рис принюхался, точно пацан из рекламы соуса «Бисто».
Из кармана колониального халата Винни извлекла сигареты и закурила. Эти узловатые руки, державшие сигарету, больше подошли бы крупной хищной птице. Винни закрыла глаза и глубоко затянулась, скривившись, будто ей не приятно, а больно, и затем, выдувая дым через нос, подала экзотический «Железнодорожный пудинг».
— Объедение, — заявил мистер Рис.
По подбородку у него полз ручеек желтого крема. Винни захлопала чахлыми ресницами — при желании в этом можно было прочесть кокетство.
— Вам что-то в глаз попало, миссис Фицджеральд? — осведомился мистер Рис, набив рот пудингом.
— Параллельные вселенные, — за ужином («Печеночные фрикадельки») сказал мистеру Рису Чарльз — ему не терпелось поделиться свежими теориями с благодарным слушателем. — А что, если существуют другие миры, где живем другие мы, совсем по-другому, и там Винни, например, кинозвезда, — (польщенная Винни благодарно ему улыбнулась — редкий случай), — а вот Иззи — королева неоткрытой страны, а я… — он замолчал, выбирая подходящую параллельную жизнь, — а я олимпийский атлет, или знаменитый шекспировский актер, или астроном…
Мистер Рис глядел так, словно Чарльз свихнулся, а когда фантазии истощились, пригвоздил его весьма прозаичным взором, сказал:
— Очнись, сынок.
И Чарльз побагровел, что плохо сочетается с его волосами. На самом-то деле они оба хотели жить в одной-единственной параллельной вселенной — в той, где у них есть родители, предпочтительно — те же самые.
Прошел еще год. И еще один. Запертая в коридорах времени Элайза тускнела, превращаясь в воспоминание. Изобел говорили, что она похожа на иностранку, испанку или итальянку, — может, у Элайзы была испанская кровь? Сквозь длинный черный туннель Винни уставилась в прошлое, что-то смутно разглядела, вроде бы разобрала слово «кельтский» и сказала:
— Не испанская — ирландская, по-моему.
— И у нее был ирландский акцент? — навострил уши Чарльз.
— Акцент? — растерялась Винни. Из туннеля слабым ветерком донесся «Хамистид». — Акцент у нее был… дурацкий, — наконец сказала она.
Поблекший и позабытый образ Элайзы их не отпускал. Где она? Почему не вернулась? Почему из ее мира не вернулся никто? Сестра, брат? Тетка или крестная? Если не может вернуться Элайза, почему не явиться подруге детства, отчего никто не постучится в дверь, не скажет: «Я знала вашу мать»? Рассказали бы про всякие мелочи — какие книги она любила, какую еду, какое время года.
— Может, кто-то ее похитил, — разглагольствовал Чарльз, — и держит в неволе, а она умоляет отпустить ее назад к детям?
— А у нее были мать или отец?
— Вопросы, вопросы, одни вопросы, — вспылила Винни, — вам что, больше спрашивать не о чем?
Изобел выяснила происхождение волос Одри (а вот генетические истоки Чарльзовых волос оставались загадкой). Из Южной Африки приехала в гости сестра миссис Бакстер Рона, пощупала гриву Одри, словно драгоценность какую, и сказала:
— У мамы были такие, Мойра, — а миссис Бакстер ответила:
— Знам, Рона. — И глаза у них налились слезами.
Мистер Бакстер эти сентиментальные волосы не одобрял, как и сестру миссис Бакстер, задорную, непринужденную хохотушку. Смутился, войдя в кухню и обнаружив, что все они сидят вкруг пластмассовой столешницы и грустят, вспоминая материнские волосы, напустился на Одри:
— Лучше бы таблицу умножения поучила — ты еще даже до шести не добралась, — и поспешно ретировался пред лицом столь невоздержной шевелюрной печали.
— Чистый Грэдграйнд,[58] — засмеялась сестра миссис Бакстер, когда он ушел, а миссис Бакстер нервно улыбнулась и разрезала «Мадейру» с вишней и миндалем, пирог храбро сигналил им кружком засахаренных вишен, похожих на большие капли яркой крови.
Явление сестры миссис Бакстер сопровождалось обильными воспоминаниями. Выяснилось, что до смерти матери детство у них было просто идиллическое.
— Мы столько веселились и играли, визжали вечно так, что уши закладывало, да, Мойра?
Невзирая на долгие годы под африканским солнцем, сестра миссис Бакстер сохранила переливчатый акцент, вересковый и холмистый, а «Джон Андерсон, мой старый друг»[59] пела так красиво, что миссис Бакстер расплакалась.
— О да, — сказала миссис Бакстер с отсутствующей улыбкой, — чудесные были деньки. — Вспоминая свою жизнь до мистера Бакстера, она всегда очень грустила.
И что же у них было в идиллическом детстве?
— Ну-у, — сказала Рона, — пикники, переодевания, малка пьески ставили, — тут они хором захохотали, — и еще игры, мама знала замечательные игры…
Тут миссис Бакстер взвизгнула, замахала руками, выбежала из кухни, а вскоре вернулась, сопя, и сунула сестре в руки красную книжицу. Тут дар речи потеряла Рона — заплясала на месте, заверещала:
— «Домашние забавы» — они у тебя!
