Больше всего мне нравился вентилятор, новая модель, он гонял воздух по комнате, мило обдувал меня в моей персональной духовке. Из окна не было вида, только спальни и кухня гостиницы напротив, но в окна попадал свет, и я был счастлив. Я был свободен уехать в любой день, если бы захотел. Я не собирался пускать корни, жил одним днём. Если не работал, ходил бухать или копил на билет до Манилы, где я пёкся на пляже и ел свежие фрукты. Чунцин был смертельной ловушкой, разваливающийся клоповник, грязный, умирающий, все ждали пожара, а в нём могли погибнуть сотни людей. Но это было хорошее место, полно народа, тут принимали всех: китайцы и индийцы, европейцы-бродяги и американцы — дезертиры из Вьетнама, древний немец, Сэмми считал, что он бывший эсэсовец. Как будто здесь кончается мир, и путешественники валяются на матрасах, каждый этаж — лабиринт дешёвых гостиниц и крытых рынков, везде продаётся жгучая, грошовая хавка. Индийцы и пакистанцы, бангладешцы и шри-ланканцы готовят карри, и я питался китайской и вьетнамской пищей каждый день. Ночами я работал в баре, разносил напитки смешанной группе британских, австралийских и новозеландских алкашей. Среди них были редкостные пиздюки, в Слау я таких не видел, но, по большей части — нормальные мужики, которые увидели возможность заняться чем-нибудь новым и ухватились за неё, один-два образованных товарища, не принявшие стереотипной заносчивости и вырвавшиеся из классовой системы, прожившие последние двадцать лет, путешествуя туда-сюда по Дальнему Востоку.
Но то было тогда, а теперь я — сейчас, и я долго стою у окна, а поезд ловит прежний ритм. Те, кто думает, что мир перенаселён, должны приехать сюда. Поля и леса уходят за горизонт. Людей нет вообще, и я нескоро возвращаюсь в купе, лежу на полке, скосив взгляд в окно, лежу часами, встаю и снова забираюсь назад, иду в сортир, ссу на рельсы внизу, иду через другие вагоны: русские, китайские, монгольские лица, мужики играют в карты и бухают водку. Вагон-ресторан — кафешка на колёсах, жаркая и потная, но еды особо нет. Есть борщ и шоколад, и я заказываю борщ и шоколад. Плачу копейки, борщ вкусный, жирный и красный из-за свёклы, кусок сметаны растекается в середине. Со мной никто не говорит. Я не знаю языка, и они меня сторонятся, но это всё фигня. Винил отслаивается от столов, но вообще тут чисто. Ничего жареного, ни дымящегося свежего чая и подогретых тостов, еда, которой так не хватает, когда ты за границей, хотя бы «Нескафе», хочется чашку кофе. У меня есть запас еды, пакет булок, сухой тофу, пироги с красными бобами, банка овощей и пакеты кунжутных крекеров. Овощи не могу открыть, купил их, потому что на банке забавная картинка, тёмно-зелёное растение с шипами.
Иду назад по поезду в своё купе, снова лезу по лесенке и вытягиваю ноги, интересно, о чём бы сейчас думал Гари. Не хочу много о нём думать, но всё равно представляю, каково было бы путешествовать по Китаю и Сибири с ним со здоровым, не с депрессивным и сонным, впавшим в спячку на зиму, в ожидании солнца, весны; вытащить его из глубин, смотреть на крокусы и нарциссы, прорастающие в парке, на бомжей на лавках, потирающих руки и ждущих лета. Представляю, как мы выстроились в ряд с партийцами и гонконгцами, лежим на асфальте площади Таньаньмэнь, Запретный город на дальней стороне, драконы и котлы, мы со Смайлзом стоим на правительственном построении, хихикаем, пытаемся не рассмеяться в серьёзные лица полиции. Маршируем небольшими группами к мавзолею, по лестницам — и в комнату, где лежит Председатель Мао, Смайлз открывает рот и вопит, что тело — подделка, восковой муляж, вон подпись, он видел Мао в Слау, он снял квартиру, работает за прилавком в Бамбуковом Саду, царапает номера в блокноте. Вижу, как Смайлз прорывается через солдат и священное ограждение, молотит в стекло, заказывает королевские креветки в панировке, специальный жареный рис и копчёные рёбрышки. Его вытаскивают по лестнице и ставят на колени. Пистолет вжат ему в затылок. Курок спущен. Мозги на бетоне. Мирная атмосфера площади Таньаньмэнь разрушена. Выкидываю эти картины из головы, сплю немного, просыпаюсь как раз когда гасят свет, поезд катится вперёд с той же скоростью, как после границы.
