Крис качает головой, он хранит свои секреты, а мы стоим и ловим воздух ртом, эдакие золотые рыбки.
— Давай попробуем, — наконец выдавливает из себя Дэйв и тут же наклоняется. Крис отталкивает его.
— Погоди. Тут и так мало. Закинемся, когда пойдём гулять вечером.
Он убирает сульфат в штаны, поближе к яйцам, и я рад, что он завёрнут, особенно учитывая жару и как потеет моя мошонка. Сажусь обратно на диван и смотрю в окно, вижу, как Майор покидает место преступления. Он не обвёл мелом собачье говно, что странно. В голову лезет, как Смайлз нашёл тело матери в ванне, вены разрезаны, кровь течёт. Он сидел с её обнажённым телом и долго-долго говорил. Он никогда не рассказывал, о чём, а я никогда не спрашивал. Он не любит говорить о матери. Старый бедный Смайлз.
Старый бедный Тони. Даже Сталину пришлось плохо. Это я тоже помню. Разговор о непрухе. И мы идём на задний двор, в сад, где я подпираю стену под окном кухни, дразню Дэйва мартенами, думаю о вечере, и вот я включаю кассетник, и Гэй Эдверт несётся через «Опе Chord Wonders» — , толстый слой чёрной туши и старая кожаная косуха, и если бы я был дома, я бы вздрочнул второй раз за день.
